Янина Рафальская родилась в 1901 году в Полтаве в семье инженера-технолога Бронислава Рафальского и Джульеты Эйсмонт. В 1914 переехала с семьёй в Астрахань, где жила четыре года, вернувшись в 1918 году с родителями на родину. В 1960-х Янина Брониславовна написала воспоминания, отдельную главу посвятив нашему городу.
«Однажды в жаркий день в сентябре 1914 года мы прибыли в Саратов, где должны были сесть на корабль и плыть на юг. Я немного удивилась, когда увидела Волгу, в сравнении с ней Днепр – ручеек. В речном порту большое движение, несколько кораблей стояли у причала на якоре, вокруг сновали моторные лодки, как маленькие собачки, шум, гам. Везде рекламы двух самых больших пассажирских компаний-перевозчиков – «Самолет» и «Кавказ и Меркурий». Мы сели на пароход. В первом классе комфорт отличный, большой зал, игры на палубе, душ. Мы плыли, восхищаясь широтой реки и панорамой берегов, слушали песни, исполняемые хором – «Эй, ухнем» и «Вниз по матушке – по Волге». Становилось все жарче и жарче. Ландшафт постепенно превращался в желтый цвет, и только вдали зеленели виноградники.
В Астрахани жара. Сорок градусов. В порту чувствовался неприятный запах рыбы. Нас приветствовали несколько господ в белой одежде, и наконец, мы приехали на новую квартиру. Квартира состояла из девяти комнат с застеклённой галереей, в которой можно было устраивать соревнования на роликах.
Меня приняли в четвертый класс частной гимназии мадам Шавердовой. В школе я была экзотической птицей с запада. В классе было четырнадцать армянок. Татарок, калмычек и киргизок в школе не было.
Здесь, как и везде в мире, много польских семей. Опекала их госпожа Станислава Климашевская…
Директором электростанции был поляк инженер Гаршва. Он был женат на русской женщине – очаровательной внутри, но внешне некрасивой, косоглазой, но очень богатой. Она носила дорогое меховое манто из шиншиллы, но не на праздник, а каждый день, любила собак, и от нее мы получили в подарок щенка, следующего Икара. Часто общались с польскими семьями Вернер, Лотоцких, Буйко – позже мы встретились с ними в Варшаве.
Где-то далеко шла война, но здесь о ней ничего не слышно. Еда была в изобилии. Торговцы, армяне и татары, в тюбетейках, много персов с крашеными хной бородой и ногтями. Немало женщин в чадре, но самое большое впечатление произвела пара китайских торговцев – особенно китаянка с деформированными ногами – следствие жестокой традиции, когда девочкам в детстве туго перевязывали ноги.
В степях, прилегающих к Астрахани, кочевали киргизы, калмыки. Они жили в юртах, рядом паслись стада баранов, у более богатых были лошади кабардинской породы. Иногда пёстрая толпа кочевников проходила через город в ярко вышитых национальных костюмах, на ногах обувь странного кроя с поднятыми носками. Киргизы носили большие меховые шапки даже в жару. Женщины ходили в шелковых халатах, у них были раскосые глаза, прекрасные зубы и плоский нос – экзотика.
Казаки на Украине носили штаны с красными лампасами, а у здешних казаков были желтые лампасы. Казачий атаман был важной персоной.
В Астраханской губернии было изобилие всего – фрукты, овощи, рыба, соль, дичь, металлы. Здесь много промышленников – почти безграмотных, вращающих миллионами. Вспоминаю купца Телятникова, два его сына-подростка, которые были такие толстые, что ездили в коляске по одному.
Недалеко за городом два необыкновенных озера – Эльтон и Баскунчак – почти розовые, а болота у берега – голубоватые. Если опустить веточку в неглубокую воду, она вся покроется инеем, будет как сталактит, так она зарастет солью. Все вокруг так засолено, что ни о какой растительности не может идти и речи.
Другое дело степь. Знакомые киргизы пригласили нас в гости. Было замечательно: плоская степь, волнующаяся, как безбрежное море, трава, воздух неописуем. Я перестала удивляться, что попадая в степь, можно излечиться от туберкулеза. Нужно было быть очень внимательным, чтобы в юрте что-то не похвалить, потому что этот предмет сразу подарили. Принимали зеленым чаем, в который не пожалели масла (сильно прогоркло). Я онемела, когда увидела, что толпа детей собирает с земли разбитые яйца со скорлупой и быстро-быстро их ест. Очень люблю киргизов – они такие доброжелательные, радушные и веселые.
У нас дома было новое красивое фортепиано. Играть на нем меня учил профессор Росс, итальянец, старый господин в инвалидной коляске – ноги его были парализованы. Я с удовольствием занималась музыкой и играла не только небольшие произведения польских и чешских композиторов, но и прелюдии Баха. Вне уроков играла все, что было модно, любила Шуберта, Грига и, конечно, Чайковского.
Спустя год после начала войны стали прибывать австрийские и немецкие военнопленные. Многие были отправлены в Сибирь, некоторые остались в Астрахани, особенно гражданские пленные, это были немецкие и австрийские граждане, и, конечно же, среди них было много поляков из Познани и Кракова. Все польские семьи считали священным долгом заботиться о своих соотечественниках. Делать это было легко, так как военнопленные свободно выходили из лагеря, гуляли по городу, сколько хотели. Отец выбирал для работы у себя поляков, предотвращая дальнейшую депортацию, придумывал фиктивные должности, и это как-то сходило с рук. Заключенные были из разных слоев, никто не говорил по-русски. Первое время они сильно тосковали по своим семьям и увядали на глазах, но когда начали посещать польские дома, то быстро воспрянули духом. Приходили ежедневно, могли выговориться, поесть, даже похулиганить или, как инженер Бейль, поиграть на фортепьяно. Вспоминаю рассказ веселого господина Новоковского из Львова:
«Хожу себе по базару… на прилавке чаша с икрой такого траурного цвета, а блестит весело, продавцы хвалят, приглашают попробовать… я так, конечно, с удовольствием… руками показываю, что без булки не могу… и этот кусочек булочки я намазываю большой ложкой икры… как же вкусно! А на лице – полное разочарование, слишком соленая… на другом прилавке – малосоленая икра… я напробовался и съел полфунта и вот теперь не могу ничего есть, а хочу только пить».
Сочельники у нас были многолюдными, за столом рассаживалось больше десяти пленных. Все закончилось в 1917 году, когда поменялась власть, военнопленных заключили под стражу не на шутку и многих депортировали на восток. Только по воскресеньям им разрешалось ходить в католическую церковь, и там можно было передать знакомым записку или принять посылку.
Наша кухарка, госпожа Сенкевич, пожилая женщина в платке, была совершенно бесстрашной. Она не обращала внимания на охранников и часто передавала пленным что-нибудь поесть. Госпожа Сенкевич прожила с нами четыре года, русские горничные менялись постоянно, почти все были неграмотные, и я усердно обучала их грамоте.
Несмотря на долгое жаркое лето, зимой в Астрахани бывал снег, и тогда в город выезжали сани. Обычно мужчина ехал с женщиной, которую держал за талию, это было так естественно, как в вальсе. Самые строгие мамы не протестовали, когда молодой человек обнимал дочь за талию, было бы даже плохим тоном, если бы он этого не делал.
В те времена начало динамично развиваться кино, крупнейшая киностудия братьев Ханжонковых делала неплохие фильмы. Многие из них хорошо помню: «Анна Каренина», «Война и мир». Наташу Ростову играла Каралли, известная артистка и танцовщица. В фильме «У камина» играла Вера Холодная, черноглазая красавица-брюнетка, в те годы считалось, что блондинки не фотогеничны.
Известия о войне были крайне скупы. Газеты сообщали о победах. Все больше и больше мужчин призывали на фронт. Росла напряженность. Многие говорили о конце империи, о том, что Распутин мертв, царица впала в меланхолию, болезнь Алексея прогрессирует. Все чаще упоминалась фамилия Ленина. Возмущало жестокое подавление забастовок, говорили о предательстве в армии, многие важные посты занимали иностранцы. Мы находились на пороге катастрофы.
Начинался четвертый год великой войны. Север России гудел. Официальным известиям из Петербурга мы не доверяли - больше верили информации из уст в уста. Чаще всего звучала фамилия Керенского. Особый эффект он произвел, когда на собрании в Большом театре выступал под потолком на специальной платформе. Столько великих людей погибло в расцвете лет, кто бы мог подумать, что Керенский доживет до девяноста лет в США.
Весной 1918 года, когда были сданы выпускные экзамены в школе, у нас с Казиком (братом) – золотые медали, мы были на концерте известного пианиста. Выглядел он, как Шопен, мы видели его на улице в большой черной шляпе и накидке. Вечером он давал концерт, играл Вагнера и Листа. Посреди концерта он прервался и сказал: «Прошу всех встать. Умер Клод Дебюсси». Мы все встали и почили память великого французского композитора. Пианист снова сел за рояль и начал увлеченно играть.
Зима была в разгаре, когда началась борьба между казаками и большевиками, «большая борьба». Это продолжалось несколько дней, сильно стреляли, но не было ни танков, ни самолетов, я не знаю, сколько человек погибло. Казаки позорно бежали, догорали некоторые дома, были открыты тюрьмы. Наступала новая эра. Часть работы, выполненная моим отцом, была уничтожена. Пришло время расплаты. Многих неугодных начальников расстреляли. Отец избежал этой участи. Ему предложили продолжить работу, но среди общего смятения это было невозможно. Стали исчезать продукты, наступал голод, появились грабители. Нужно было что-то решать, ведь мы были иностранцами в чужой стране. Мы стали думать об отъезде.
Летом 1918 года мы сели на пароход и поплыли в Саратов. Поездом добрались до Москвы. Остановились у друга отца инженера Стебельского. Москва показалась мне небольшим городом, много узких улочек, женщины ходят в платках.
Необходимо было сделать документы. Весть о том, что убит посол Мирбах, подтолкнула нас к действиям. Наконец, через две недели мы сели в поезд. На запад ехали двое суток. Затем пересели на крестьянскую повозку. На пограничном пункте нас предупредили, что на территории Польши эшелоны грабят банды, но у нас не было выбора. Дальше мы пошли пешком. Мы были вне России, опять ужасная езда в поезде, кажется, 4-ым классом. Наконец, мы оказались в Варшаве, здоровые и целые, но совершенно нищие. Начался новый период жизни…».
«Астраханские краеведческие чтения»
© С.И. Нагайкина, ОГБУК «Астраханский музей-заповедник»
© Издатель: Сорокин Роман Васильевич
Фото: «Астраханские краеведческие чтения»
На фото Янина Варнецкая в 1920 году и в 1960-е годы
Публикуется в сокращении
