Астраханец на Колыме: дневник военного врача Сергея Гаврилова

Гаврилов Сергей Владимирович родился в Астрахани в 1939 г. Его отец Владимир Иванович – заслуженный врач, рентгенолог, мать Мария Алексеевна – домохозяйка. После окончания средней школы Сергей поступил в медицинский институт. На 5 курсе женился на однокурснице. После окончания учебы по распределению жена осталась в аспирантуре на кафедре фармакологии, а Сергея послали военным врачом на запасной аэродром в устье р. Колымы. Это оказалось резким контрастом с его предыдущей жизнью.
Сергей с детства зачитывался книгами Майн Рида об индейцах, и подобно отцу, увлекался ружейной охотой. В окрестностях Астрахани встречалось много удобных заболоченных мест, где обитали цапли, лысухи и масса куликов. Будучи подростком, Сергей с отцом в августовскую жару ходил на охоту пешком за 10–15 км, испытывая себя на выносливость и неприхотливость. Это весьма пригодилось ему в дальнейшей армейской жизни на Колыме.
С возрастом профессия врача-рентгенолога наложила свой отпечаток на здоровье отца Сергея. Он написал министру обороны СССР Малиновскому просьбу перевести сына ближе к Астрахани. Сергея перевели врачом в Ахтубинск, а позднее он стал работать на военной кафедре Астраханского мединститута врачом-токсикологом. Скончался в 2005 г.
Оказавшись в обстановке северной природы, Сергей стал делать дневниковые записи о себе и об окружающих его людях.
Его колымский дневник представляет собой общую тетрадь в клетку формата 17×21 см, с твердой тканевой обложкой синего цвета. На передней обложке тисненая надпись «Общая тетрадь» и рисунок первого советского искусственного спутника. На задней обложке на стилизованной эмблеме (бумагоделательный станок) вытеснено: «1143 Пермский совнархоз Управл БумДревПрома г. Пермь 36 коп.». Всего в тетради сохранилось 72 листа. Текст дневника занимает 44 листа, еще на 7 страницах имеются рукописные стихотворения, предположительно сочиненные на Колыме Сергеем Гавриловым. Текст дневника написан синими чернилами с отдельными зачеркиваниями и правками. Первая запись сделана 7 августа 1963 г., последняя предположительно 17 февраля 1964 г. Записи делались не каждый день. Таким образом, дневник велся с небольшими перерывами около 7 месяцев – самых трудных месяцев колымской армейской жизни Сергея. Текст свидетельствует о несомненной литературной одаренности автора. То, что такой дневник вообще появился и сохранился, очевидно, объясняется тем, что студенческие годы Сергея Гаврилова, сформировавшие его как человека определенного мировоззрения и культуры, относятся к периоду советской «оттепели» конца 50-х – начала 60-х гг. Но все же основная причина ведения дневника – способ интеллектуального выживания и личностного самосохранения в тяжелейшей обстановке армейской жизни. На страницах дневника видно, как шокирующая новизна Колымы во всех её проявлениях постепенно превращается в обыденность и рутину. В то же время дневник имеет и вполне конкретного внешнего адресата – оставшуюся в Астрахани супругу Сергея, многие дневниковые записи фактически являются обращенными к ней неявными посланиями.
На публикуемой части текста дневника в основном сохранены орфография и пунктуация автора. Сам дневник находится в собрании автора данной публикации.

«7 августа 1963 г.

Я вполне согласен с теми величественными умами, которые утверждают, что жизнь обогащает наш опыт новыми знаниями. В этом году я очень хорошо понял, что каждый военнослужащий потенциальный пионер. Не успел я еще внутренне проникнуться этой святой мыслью как волей уважаемого и очень распорядительного начальства оказался далеко на северо-востоке, в малообжитом краю, на берегу Колымы, недалеко от места её впадения в море. Это необыкновенно богатый, но очень суровый край. Я попал сюда в разгар северного лета. Колыма совершенно свободна от льда, тундра покрыта зеленым ковром, множество грибов, синих спокойных озер, окруженных невысокими сопками, на склонах которых местами ещё лежит снег. День и ночь светит солнце. Белые ночи. На меня, привыкшего к золотистым волжским закатам, к нежным волнующим зорям, они действуют угнетающе. Кажется, что время остановилось и не движется. Сколько будет тянуться этот застывший день? Тем более, что солнце здесь редко светит из-за туч. Большую часть времени небо покрыто тяжелыми, низко плывущими облаками. Ветер гонит с моря волны густого тумана. Вал за валом он стелется над водой, касается гребней волн, разливается у подножия сопок и сопки кажутся погруженными в молоко. С криком проносятся большие морские чайки.

Официально место, где мне придется зимовать, называется мыс Аспидий (Черный). Но в действительности, этот мыс расположен несколько севернее. Местное, правильное название нашего места жительства, сохранившееся на старых картах – «Крутая дресва». Раньше здесь стояла одна избушка, рядом с которой был ледник для хранения рыбы. В избушке жил сторож. Это была станция, на которой зимой меняли собак, запасались кормом, вывозили рыбу для питания заключенных в лагерях. Лагерей здесь было много, особенно в районе пос. Михалкино. Значительная часть построек в этом поселке принадлежала обслуживающему персоналу лагерей. Однако с 1956 года лагеря стали расформировывать, а в Михалкино временно перенесли порт, который раньше был в Амбарчике, т. к. в Амбарчике всегда сильные ветры, волны, прибой, а в Михалкино более спокойно. Постоянный же порт планируется устроить в районе Зеленого – это км 30-40 вверх по течению Колымы. Там строят большие причалы, фундаментальные здания.

Михалкино – типичный северный поселок. Дома деревянные, небольшие, все смотрят в одну сторону, откуда чаще дует ветер. Население занимается разгрузкой пароходов, прибывающих в порт и речным судоходством. Во время навигации работают по 10-12 часов без выходных. Зарабатывают очень помногу. Зимой ловят рыбу, охотятся. Старожилы в один голос уверяют, что фауна за последние годы сильно оскудела. Почти совсем исчезли гуси, уменьшилось количество уток и куропаток. Этой весной даже самые опытные охотники, выезжавшие на неделю на собаках в тундру, привезли всего по 2 гуся. Рассказали мне о таком странном указе местных властей, которые якобы поощряют охоту по перу в любое время года и стрельбу любой дичи, даже чаек, в неограниченном количестве. Что нельзя унести, рекомендуется бросать в тундре для подкормки песцов. Не знаю, существует ли в действительности такой варварский указ.

Помимо русского населения здесь живут ламуты и юкагиры. Первых всего 450 человек, вторых 550. Занимаются они оленеводством и охотой. Рассказывают легенды о выносливости этих людей. Они свободно проходят пешком по тундре до 30-40 км в день.

<…>

Здесь много якутов (около 2,5 миллионов). Повсеместно их переводят на оседлый образ жизни. Строят дома. Но эти дети природы с трудом привыкают к домам. Чаще в комнате они устраивают склад для шкур, сушат рыбу, грибы, а сами предпочитают жить рядом в ярангах. Якуты также охотятся, пасут оленей. Олени одевают их и кормят. Живут здесь исключительно за счет оленей. Сырая оленина – обычная еда этих народов. Если же они и варят мясо, то не до конца. Едят без хлеба и соли. Говорят, что плохо сваренное оленье мясо само по себе в меру соленое, т.к. пропитывается кровью и не вываривается. Не знаю правда ли это. Не пробовал.

19 августа 1963 г.

В последнее время дни стали лететь незаметнее, т. к. пришли грузы, с которыми много возни. Надо разгружать корабль, привезший их, находить им место на берегу, на складах и следить еще, чтобы ничего не пропало. А пропадает здесь довольно часто, особенно страдает продовольственное и мед. имущество. У меня ищут спирт и витамины. Кажется, сумел полностью сгрузить все ящики. Но спирта среди них нет. Он почему-то идет под другими литерами, отличными от мед. имущества. И эти ящики приходится просто угадывать. Один я угадал и 5 взял под подозрение. Целые сутки провел на корабле. В ожидании своих грузов ёжился от пронизывающего ветра и склонившись над глубоким трюмом орал крановщику: «Давай майнай! Вирра! и т. д.». Потом закусывал консервами и спал, сидя на стуле. Здесь же выяснилось, что я по натуре очевидно трусоватый парень. Нужно было прыгнуть с высоты трех метров и у меня задрожали ноги. Если бы был один, я бы, наверное, спустился бы по веревке. Но за моей спиной стояло много солдат, и я рухнул на палубу ни колеблясь нисколько, сильно отбив пятки. Дальше мне нужно было прыгнуть на раскачивающуюся палубу катера всего с высоты метра, но я долго стоял в нерешительности, т. к. был совсем один и очень боялся воды. Раньше у меня этого никогда не было. Я стал почему-то дорожить жизнью, испытывать страх. Откуда это? Отчего? Непонятно. Ещё недавно я ничего не боялся и совершенно хладнокровно в течении 20 минут стоял под жесткими рентгеновскими лучами. При этом был совершенно один. Очень велика подталкивающая сила окружающих. По-моему, в оценке подвига и предательства надо учитывать этот важный на мой взгляд фактор. Тот подвиг – подвиг, который совершается человеком наедине с самим собой. Крайняя степень предательства та, когда человек предает на виду у жертвы. Это край, грань, ниже которой нельзя упасть морально. Сознание ответственности за свои поступки – один из признаков, характерных для данной личности в целом. Утрата этого качества говорит о деградации.

30 августа 1963 г.

Эти десять дней пролетели совершенно незаметно. Собрал все свое имущество (медицинское). Вскрыл ящики. Проверил наличие медикаментов. Всего хватает, всего достаточно. Вопрос только в том, где хранить полученные медикаменты и оборудование. В моем распоряжении всего на всего один шкаф. Несколько дней упрямо втискивал в этот шкаф все что мог. Но тридцать ящиков все-таки остались в балке, в ожидании постройки нового склада. Почти все остальные дни был занят составлением актов. Сегодня только что отправил документы на полученное имущество. Теперь надо все оприходовать и разнести по книгам.

Вот уже минул месяц моего пребывания на Колыме. Радостей мало, больше печали. Главное никакого просвета в будущем. Из дома получил письмо, в котором сообщается о болезни отца и отказе перевести меня в Астрахань. Мотив отказа – моя «добровольная» вербовка на Север. Гнуснее лжи придумать нельзя. Но что я могу сделать один против целой хорошо продуманной и организованной системы? Ровным счетом ничего. Что же мне остается? Ненавидеть и ждать. Но до каких пор. Я молод, я хочу работать, а не создавать видимость. Как же все-таки быть? Жена пишет отчаянные письма. Тоже ничем не могу её ободрить. Безвыходность положения действует как наркотик. Непрестанно. Ежечасно. Ежеминутно. Давит на психику, путает мысли. Заставляет сначала метаться в поисках выхода, безумствовать, делать глупости, действовать, действовать, действовать. Затем подкрадывается апатия, психическая усталость, эмоциональный ступор. Все становится безразлично. Хочется спать, спать.

Последнее время значительно похолодало. Птицы собираются в стаи, готовятся к отлету на юг. Наши охотники все реже стали приносить птенцов и неоперившихся после линьки уток. Соответственно уменьшилось и количество добычи. Если судить по этим признакам, то я, уже, по-видимому, мог тоже начать охотиться без ущерба. Именно охотиться, а не избивать беспомощных «хлопунков».

В субботу 23 августа состоялся массированный выезд местных траперов на охоту. Мне достали одностволку системы Казанского без цевья и два десятка патрон с картечью. Вооруженный таким образом я должен был на яле прибыть на остров, отделенный от нашего мыса неширокой речушкой – «Чернушкой».

<…>

Время 8 часов вечера. Смеркается. Солнце – красный огненный шар, вот-вот готов скрыться за горизонтом. Раздувается северный ветер. Медленно клубясь, плывет туман. Следом низко-низко идут свинцовые тяжелые колымские тучи. Погода заметно портится, холодает. Тем не менее мы на яле бодро идем по направлению к острову. Навстречу нам попадается стайка уток, мерно раскачивающаяся на волнах. Все моментально перемещаются на нос. Ял ощетинивается ружьями. У меня место невыгодное. Ничего не видно впереди кроме широких спин и промасленных задов. Поэтому я остаюсь простым наблюдателем. Утки все ближе, до них остается метров 30, еще ближе. Вот наконец следует дружный залп из 5 ружей. Стая срывается и свечой взмывает к облакам. На волнах остается одна подстреленная серая утка. Она уже перевернулась кверху светлым брюшком. Ветер гонит её в сторону от яла. Недалеко пытается удрать подальше подранок. Следует еще один залп и вторая утка закачалась на волнах. Глушим мотор и начинаем собирать трофеи. Промахнувшись раза три, все-таки подбираем обеих уток.

<…>

Ищем сухое место. Кругом вода, болото. Наконец в кустах находим несколько бревен, усаживаемся на них. Разведя большой костер на одной из кочек, начинаем сушиться. Я здорово замерз, ноги онемели, и я сую их почти к самому огню. Выливаю из сапог воду, вынимаю носки. От мокрой одежды идет пар. Приятное тепло навевает дремоту. Впрочем, костер, сложенный из нескольких еловых бревен, положенных крест на крест, разгорается все жарче и вскоре около него невозможно сидеть, все отодвигаются. Компания наше почти в полном составе, нет только Платонова. Он отправился в яму и думая, что мы тоже придем туда стал нас дожидаться. Затем, увидев огонь костра, понял, что мы не придем и двинулся к стану. Пришел около 12 часов ночи, злой и усталый. Долго ругался, чертыхался, понося нас всех бранными словами. Мы же хранили гробовое молчание. Когда запас ругательств у Платонова иссяк мы приступили к трапезе. Еда быстро успокоила капитана, а узнав, что никто не стрелял больше тоже (он убил 6 уток) к нему моментально вернулось хорошее настроение. Ужин весьма скудный, т.к. мы не собирались ночевать. Нет вилок и кружек. Едим палками, запивая холодной водой из болотца. Все довольны, возбуждены. Начинаются разговоры. Всех поражает этот край своей дикостью, девственностью природы. Жарко горит костер. Моя одежда почти высохла. Отодвигаюсь от костра и сразу чувствую, что сильно похолодало. Мороз хватает за уши. Студит пальцы. Все вокруг замерзло. Там, где вечером хлюпало под ногами, сейчас потрескивает ледок. За разговором незаметно проходи 2 часа. Восток светлеет, затем появляется розоватая полоска, наступает серое утро. … За утро я взял 8 уток и чирков. А всего за охоту 12, расстреляв 17 патрон. У старшины 11 уток. У Сергеева 8, Платонов убил утром 1 утку, а всего за охоту 7 штук. Он недоволен, расстроен и торопит на ял.

Ял тронулся с места и медленно стал двигаться к воде. Мы изо всех сил налегали на его корму. Платонов сопел как буйвол и хриплым голосом орал на всю Колыму: «Раз, два, взяли!! Раз, два, девки идут!! Раз, два, пощупать дадут!!Эх, что толку!» заканчивал он с сожалением осматривая наши щуплые фигуры. Еще полчаса упорного труда и ял закачался на воде. Мотор по-прежнему не заводится. Садимся на весла и гребем, гребем. 40 минут усиленной гребли и мы дома. С неописуемым удовольствием переодеваемся во все сухое, затем падаем на кровати и спим как убитые до обеда.

12 сентября 1963 г.

Давно не брался за свой дневник, а событий накопилось изрядно. Меня постепенно загружают общественной работой. Я уже член нескольких комиссий. Включен я в состав комиссии, занимающейся проверкой секретной части. Эта работа отнимает много времени. Настолько много, что не остается возможности позаниматься и записать в дневнике несколько фраз. Но это не все беды. Несколько дней тому назад меня выбрали в комсомольское бюро. Хорошо, что всего на всего рядовым членом. Работы прибавляется, с одной стороны это хорошо – дни бегут незаметнее, но зато много времени приходится расходовать на никому не нужную работу. Как член бюро я нахожусь в полной растерянности.

Под надзором «Кацо» и Слащева отпускники на катере в субботу отплыли в столицу местного края. Мы же стали собираться на охоту на остров.

Выехали часов в 15 на плоскодонке старшины. Охота была неудачной. Все утки ушли из гостеприимных проток и озер на широкие плесы Колымы где к ним никак нельзя подобраться. Проплавав и пробегав весь остаток субботнего вечера, подстрелили 1 кряковую утку.

Усталые легли спать. На другой день проснулись рано. Было очень тихо и тепло. Небывалый для Колымы летний, ласково теплый день. В такой день невозможно было усидеть дома. Решили прочесать близлежащие леса в надежде найти лося, оленя, медведя, а на худой конец хотя бы зайца и куропаток. Решили ехать на ГТС-ке. Неудачи преследовали нас, машина не заводилась. Провозившись 1,5 часа наши механики все-таки завели ее. Эту машину с полным правом можно назвать адской. Это довольно вместительный вездеход-амфибия на гусеницах. Во время езды по тундре страшно грохочет и трясет. Грохочет так, что почти физически ощущаешь, как напрягаются перепонки в ушах, а трясет и подкидывает так, что я, до сих пор садясь на стул, морщусь. На ягодицах кровоподтеки, как после хорошей порки. Часа через два адской езды мы добрались до лесов, окружающих озера и рассыпались цепью. Прочесали изрядное пространство, видели много лосиного помета, но лосей не нашли.

Время было близко к полуночи, а катер все еще не возвращался из Михалкина. Я потушил «самок» над своей головой и приготовился было спать, как вдруг услышал чьи-то крадущиеся шаги. Это пришел «Кацо-Толик». Пришел тоже сильно пьяный, какой-то измотанный и испуганный. Впрочем, я не обратил на это особого внимания, т.к. он привез мне письмо от жены которое я и принялся читать.

<…>

19 сентября

Прошла неделя. Воды за это время утекло порядочно. … На днях на первом задании нового комсомольского бюро распределяли обязанности членов бюро и разбирали Адмирала. Мне поручили руководить печатью. <…>

27 сентября

<…> Для меня прошедшие дни были поистине «черными» днями, т.к. неожиданно со страшной силой заболел зуб. Опухла щека, десна отекли. Я боялся, как бы не было абсцесса. Решил ввести себе пенициллин в область больного зуба. Прокалывать воспаленную ткань и нагнетать туда раствор было крайне мучительно. От адской боли слеза выступила на глазах и закапало из носа. Проверяя силу воли, я продолжил давить на поршень превознемогая боль. Не знаю, чем бы это все кончилось, если бы не забилась иголка из шприца. Ввел я половину предполагаемой дозы. Повторять эту процедуру я уже был не в силах.

После введения пенициллина на новокаине боль несколько поутихла. На другой день к вечеру она стала невыносимой, поднялась температура, ночью был озноб. Утром я обнаружил на десне гнойник. После того, как я проткнул его пинцетом боль заметно утихла, опухоль и отек стал заметно спадать. Я немного ожил и могу теперь нормально соображать. В последнее время заметно похолодало. Колыма у берега покрылась ледком. Чисто идет снег. Он почти не тает. Весь пейзаж становится каким-то рябым. На белом фоне повсюду разбросаны черные кочки и кусты. Подходят последние грузы.

Солдат командируют работать на разгрузке бочек с топливом. Работают много, ударно.

Несколько дней нет света, т.к. сломался движок на электростанции. Жили при свете керосиновых ламп, которых тоже немного. Поэтому спать ложились часов в 8 вечера.

Сегодня заработала электростанция. Есть надежда, что вечером будет свет. Солдаты с обеда орут «Фильму!! Фильму, давай!!!» и грозно матерятся в адрес электриков. Если вечером будет свет, то смогу прокипятить все шприцы. Они у меня третий день грязные, а применять их приходится часто, т.к. при погрузке бочек много травм.

25 сентября 1963 г. мне привезли крановщика из Михалкина. Ему собака искусала руки. Наложил 4 или 5 швов. Это мое первое «оперативное» вмешательство, произведенное в совершенно нестерильных условиях.

26 сентября 1963 г. он приехал ко мне на перевязку вместе с Михалкинским медиком. Поврежденные кисти рук опухли и отекли, в одном месте началось нагноение. Пришлось шов распускать. Михалкинским медиком оказалась девушка лет 25 с кривыми зубами и большими веснушками. Это детский врач из Крестов, присланный в Михалкино в командировку. Держалась она как-то дико и замкнуто. Я пожелал ей благополучного возвращения в Кресты и отправил вместе с покусанным в Михалкино.

Несколько дней тому назад съехались отпускники. В нашем домике прибавилось 3 женщины и пара ребятишек. Стало шумно, тесно.

30 сентября

<…> Вчера было воскресенье. Ходил на охоту, но вернулся пустым.

Очень беспокоит меня один солдат с каким-то лишаем на глазах. Все применяемые мной мази не дают эффекта.

Придется по-видимому ехать в Кресты, везти на консультацию. На поездке же настаивают и «Кацо», у которого колет бок. Не знаю, насколько правдоподобна эта боль, возможно, что ему опять захотелось развлечься. Сегодня он дежурил всю ночь. Утром солдаты отказались вставать. Они работали всю субботу и воскресенье на разгрузке горючего. По их словам, кто-то им обещал сегодня устроить выходной. Подъем был полностью сорван. Солдаты дружно прятали носы в подушки и угрожающе рычали, когда к ним приближался кто-нибудь из офицеров. Лишь с приходом начальника гарнизона и замполита солдаты как-то поднялись.

На построении командир разразился 45 минутной речью о призвании воина Советской Армии. Его слушали с угрюмым молчанием и довольно внятно ворчали, что это все вранье.

4 октября

<…> «Кацо» совсем расклеился, ходит совсем больной. Вчера отправил его в больницу в Кресты с диагнозом обострения хронического холецистита. Там его положили на обследование. Не знаю, чем все это кончится. Вчера же у одного солдата возник приступ аппендицита, но очень нехарактерный, стертый. Отправил его вместе с «Кацо» на барже. В Крестах его не госпитализировали. Сказали, что все уже прошло. Однако боли в животе у него продолжаются по сей день.

Жизнь течет однообразно, но опускаться нельзя. Надо как можно больше работать. Читать мед.литературу, заниматься французским. Может быть это когда-нибудь пригодится. А вообще-то – это гимнастика мозга.

16 октября

Вот уже неделя как встала Колыма. Могучая, многоводная река покрылась льдом, сначала у самого берега, затем кромка у льда увеличилась и вскоре лишь в местах с быстрым течением Колыма была свободна от льда. Но ударили морозцы покрепче и на реку была накинута смирительная рубашка ледяного покрова. Легкий снежок припорошил сверху гладкую поверхность, а порывистый ветер смешал его, разбросав отдельными беспорядочными сугробами, обнажив кое-где прозрачный колымский лед с серебристыми пузырьками воздуха внутри. Колыма встала. Прекратилось всякое сообщение с внешним миром, т.к. лед еще слишком тонок, чтобы по нему ездили машины, а снега на аэродромах мало, и они не готовы к приему самолетов.

В субботу, 12 октября я с Сергеевым и старшиной отправились на остров, что напротив гарнизона, охотиться на куропаток. Бодро прошагали мы по девственному колымскому льду. Лед нигде ни разу не треснул. Поднявшись на заросший кустарником остров, мы почти сразу наткнулись на следы куропаток. Нервы напряглись, руки крепче сжали холодные стволы ружей. Куропатки выпорхнули из кустов как всегда неожиданно, большой стаей, метрах в 40 от нас. Сергеев делает дублет и мажет. Вслед за его выстрелами раздается новое хлопанье крыльев и чуть подальше из кустов вырывается новая большая стая куропаток. Следует еще один дублет Сергеева – снова мимо. Стреляю и я из своей «однодырошной» фузеи. Одна куропатка падает. Бегу к ней напролом через кусты перезаряжая на ходу ружье. Впопыхах теряю перчатку. Подбегаю к месту, куда упала подстреленная птица и не нахожу никаких признаков куропатки. Напрасно я в течение 30 минут лазаю по кустам и плавнику. Поиски мои тщетны. Старшина и Сергеев в это время поднимают невдалеке небольшую стайку притаившихся куропаток и открывают по ним беглый огонь из четырех стволов. Дублет следует за дублетом. Звонко тявкает тулка Сергеева и ее вторит тяжело ухая ижевка старшины.

Испуганные куропатки, роняя перья и брызгая на лету пометом скрываются в кустах, одна, по-видимому, подраненная садится недалеко от меня, и я убиваю ее.

Выходим на берег Колымы. Все устали. Мы со старшиной идем берегом. Сергеев упрямо лезет по кустам. И вот его мучения вознаграждены. Он нападает на большую стаю куропаток и убивает 5 штук. Старшина бросается к нему и успевает тоже уложить пару. На мою долю ничего не перепало. Возвращаемся домой. Все очень устали. Я подвернул ступню и растянул связки. Уже стемнело. Вдали мерцают огоньки гарнизона. Последнее напряжение почти иссякших сил и вот я уже дома.

Но здесь нас подстерегает сюрприз. Королев, стараясь всячески загладить свою вину, решил устроить праздник для жены, и отметить десятилетие своего супружеского стажа. К моменту нашего приходя приготовления к пиршеству были в полном разгаре. Это торжественное событие должно было произойти в нашей комнате. Поспешно выносили часть кроватей, груды грязного белья, разных тряпок, консервных банок из всех углов.

После чего комната принимает вполне приличный вид, территория для пиршества подготовлена. Собираются все обитатели нашего домика и приглашенные: Зайцев и Приступа. Женщины постарались, сложили в подготовку торжественного ужина все силы и всю душу. Стол ломится от яств. Здесь и маринованные грибы из тундры, и салат из квашенной капусты, и винегрет и даже совершеннейший по здешним понятиям деликатес – жаренная картошка. Много дичи и свинины. Но гости мало обращают внимания на эти лакомства. Они сосредоточенно считают «ушные» ресурсы, т.е. количество бутылок с водкой, прикидывая в уме, по многу ли придется на брата.

Все принарядились по случаю торжества, особенно женщины. Женщины всегда остаются собой, даже в условиях суровой Колымы. Они используют малейший предлог, чтобы блеснуть друг перед другом пококетничать, почувствовать себя в фокусе всеобщего внимания. Кое-кто из мужской половины облачился в парадные мундиры, лишь мы – хозяева территории, остались в затрапезной полевой форме. Когда стали рассаживаться, вся мужская половина сгрудилась за одним концом стола, за тем самым, который был уставлен манящими жаждущих бутылками с прозрачным как слеза содержимым.

Женщины сгрудились за противоположным концом, поерзали на табуретках, одернули юбки, поправили волосы и приняли важный, натянутый вид, будто на великосветском рауте.

Я ждал остроумных речей, теплых поздравлений. Ничего этого не было. Все быстро схватили стаканы, наполненные водкой. Приступа буркнул под нос: «Желаю счастья!». Все согласно кивнули головой и в воздухе мелькнули донышки стаканов.

Последовал второй заход, в том же духе, а затем и третий. После чего перед каждым следующим приемом стали кричать «Горько!». Женщины понемногу развеселились, запели сначала лирические, а затем и блатные песенки. Им пытался подтягивать и Зайцев, то и дело вступая в хор своим заливистым тенором, но его внимание отвлекала шеренга бутылок, некоторые из которых еще содержали определенное количество живительной влаги. Поэтому тенор часто умолкал, уступая место громкому бульканью, кряканью и кряхтенью.

Мужья не пели. Они молча, деловито, сосредоточенно поглощали водку. Ровно в полночь главы семей пошатываясь, один за другим покинули нашу комнату и отправились спать. Жены остались, развеселились, принялись танцевать, плясать дробно выстукивая каблуками.

Зайцев полез было обниматься к Болотовой, но Приступа толкнул его в бок увесистым кулаком и выразительно показал на пустые бутылки. «Что ж, пожалуй, на сегодня все» – согласно кивнул Зайцев. Они медленно вылезли из-за стола и весьма довольные угощением отправились в балок. Приступа кряхтя, неловко переступая отяжелевшими ногами, а Зайцев – вопя что-то неразборчивое, отдаленно напоминающее песню. И долго еще его голос звучал в сонной тишине нашего гарнизона.

Танцы были в разгаре. Розалия предложила мне тост за любовь и вытащила танцевать несмотря на то, что я был в огромных резиновых сапогах. Толстый Платонов, ухватив в обнимку жирную Кудлаиху делал по комнате замысловатые виражи, роняя стулья и расталкивая окружающих упругим задом. Задел он и мою привлекательную партнершу, которая мне в это время мило объясняла, как она любит своего мужа – Эдика. Оскорбленный до глубины души я ответил Платонову тем же приемом, т.е. ловко наподдал своим костлявым копчиком в бедро капитана. Платонов отлетел к двери и рассвирепел. Его громадная лапища опустилась мне на плечо. Я вывернулся, но в сжавшемся платоновском кулаке остался рукав моей гимнастерки. Капитан не ожидал ничего подобного и растерялся. Некоторое время он сжимал и разжимал свою лапищу, а затем отправился в дальний угол что-то бормоча себе под нос. Рукав мне наскоро приштопали и танцы продолжались. Разошлись в 4 часа утра.

<…>

Однообразие колымских будней нарушил ночной вызов в Михалкино. Во время нашего пиршества солдаты тоже не дремали. Три человека в субботу ушли в самоволку. На другой день, когда они вернулись целы и невредимы в Михалкино отправился Приступа с группой солдат. С этого момента между нашим гарнизоном и занесенным снегом портом установилось регулярное сообщение. Машины по льду еще не ходили, т.к. лед для них был тонковой 10-15 см, а пешеходы переправлялись через Колыму вполне свободно. Однажды вечером, вернувшись из Михалкино солдаты принесли весть, что в селе какой-то парень здорово не то порезал, не то разрубил ногу. Ждут врача. Идти ночью было опасно, т.к. по дороге встречались полыньи и проруби. Кроме того, я не знал дороги. Пока раздумывали как лучше меня отправить раздался собачий лай и в дверь в сопровождении часового ввалился длинный, нескладный парень в очках, одетый в разодранный тулуп из оленьих шкур. Он был здорово выпивши. Приехал он с посланием к Приступе от местных властей, в котором просили прислать врача, т.к. кто-то наколол ногу гвоздем, и нога почернела.

С приездом длинного «очкарика» все затруднения, связанные с переправой меня в Михалкино, отпали сами собой. Я быстро собрал инструменты в сумку, запасся антибиотиками и в сопровождении пьяного погонщика собак отправился на вызов. Ехать пришлось на нартах. Это длинные узкие сани на железных или деревянных полозьях, разделенные пополам. Спереди на нартах возят груз, сзади садятся люди. Полозья предпочитают дубовые. Их сначала вымачивают в воде, а потом кладут на холод. Приготовленные таким образом полозья скользят намного лучше железных.

Наши нарты были на железных полозьях, тянули их всего четыре дохлых пса. Поэтому двигались мы, особенно по снегу, чрезвычайно медленно, порой вовсе останавливались. Тогда мой погонщик соскакивал с нарт и бежал рядом, выбрасывая далеко вперед длинные худые ноги, подталкивая нарты, помогая собакам. Затем, когда повозка получала достаточно инерции, он прыгал на ходу в нее. Порой правда его орошенный алкоголем мозжечок не срабатывал, и тогда мой погонщик шлепался на снег рядом с нартами. Вокруг было темно, на небе ярко блестели звезды, на горизонте мигали михалкинские огоньки. Поднимался встречный ветер, он доставлял мне массу неудобств, т.к. одет я был очень легко. Моему же спутнику, облаченному в оленью шубу и окутанному винными парами все было не почем. Он спокойно восседал на узких неудобных нартах погоняя собак. «Потя, потя!!» – и собаки прибавляли шагу. В ночной тишине дробно стучат об лед их лапки, убаюкивающее шуршат полозья. Раздается монотонное «Брр! Роднульки! Потя! Потя!!». Ветер срывает слова с губ и уносит в тундру.

До Михалкина мы добирались час с лишним. Все это время я находился скрюченным в неудобной позе на пронизывающем ветру. Когда подъехали к селу, я так закоченел, что еле слез с нарт. Мучительно болели озябшие ноги.

Чертыхаясь на ходу и растирая коленки, я ввалился в так называемое общежитие. Печальная картина представилась моему взгляду. На тесно поставленных кроватях, на голых сетках лежало несколько тел. Кто одет, кто полураздет, воздух насыщен винными парами и другими запахами, которые принято называть запахами человеческого жилья. Все были мертвецки пьяны. Никто не встал при моем появлении, никто даже не пошевелился. На полу следы уже высохших рвотных масс. В углу груда окровавленного, изодранного, перемазанного тряпья. На крайней койке лежал молодой, белобрысый парень, единственно трезвый в этой компании, и тихо стонал.

Правая нога была забинтована, но даже через повязку было видно, что коленка сильно распухла. Парень мне объяснил, что споткнулся, упал, напоровшись на гвоздь. Когда я разбинтовал поврежденную коленку, то увидел типичную ножевую рану. Ни о каком гвозде не может быть и речи. Парень сказал, что вообще-то он не помнит, как было дело, т.к. был сильно пьян в то время. Я обколол ему рану пенициллином и ушел ночевать к диспетчеру.

Встречали меня очень хорошо, поставили бутылку вина, покормили ухой и дали на закуску местный деликатес – жаренную картошку. В общем, приняли меня очень хорошо, и я впервые почувствовал, что я человек, врач и нужен людям. Это очень приятное чувство. Хочется работать, работать, но увы, возможности для работы у меня минимальные.

На другой день утром зашел к раненому. После моих манипуляций боль в ноге и опухоль вокруг раны уменьшились. На меня смотрели с уважением, обещали напоить при первой возможности до обморочного состояния.

Затем до обеда я вел прием в местном медпункте, а к вечеру отправился пешком в гарнизон вместе в Королевым и Приступой.

Через несколько дней меня вторично вызвали в Михалкино. Все эти дни я не мог попасть туда, т.к. сильно простыл в первую поездку и у меня раздуло щеку. Нестерпимо болел зуб. Только, только стал уменьшаться мой флюс как однажды ночью поднял дневальный, сказав, что за мной приехал какой-то якут на собаках и просит срочно ехать в Михалкино. Я поехал. Поездка началась весьма драматично. – я сорвался с обрыва и пролетев метров четыре-пять шлепнулся в сугроб. Хорошо, что в сугроб, а не на торчащий совсем рядом камень или бревна. Потерев ушибленный зад, я подошел к собачьей упряжке, вокруг которой уже суетился якут. Т.к. у меня уже был небольшой опыт езды на собаках, эта поездка прошла с большими удобствами, да и одет я был теплее, и собаки были лучше. За час мы добрались до поселка. Было серое северное утро. Меня ввели к больной. Я увидел молодую якутку настолько высохшую, что на ее обтянутых кожей костях и мышцах можно изучать анатомию. Она задыхается, губы, руки, ноги – синие. Открытый рот жадно ловит воздух. Сердце работает с перебоями, пульс частит, экстрасистолы. В легких – тупость с обеих сторон, выслушиваются влажные хрипы. Ввел ей сердечные, в том числе и …

Состояние сразу улучшилось. Выясняю, что она длительное время больна туберкулезом. У нее обширные каверны, притом комбинированный порок сердца. Просто удивительно, как она еще может жить и работать. У нее маленький парень, который все время с любопытством крутится около моей сумки и мешает мне. Муж – старый рыбак-колымчанин, проживший здесь 35 лет очень хладнокровно смотрит на болезнь жены. Он привык и интимно шепчет мне на ухо, усаживая на нарты, что его жена, мол, женщина еще «ничего». Конечно, она молодая, но у меня невольно пробегают по коже мурашки, когда я думаю, какой дорогой ценой она платит, с каким риском для жизни она выполняет свои супружеские обязанности.

<…>

9 ноября 1963 г.

Кончились праздники. На душе очень грустно. Праздники прошли невесело. Даже не чувствовалось, что это праздник, настолько все было будничным, мелким, сереньким.

5 ноября неожиданно пришла телеграмма с извещением, что к нам вылетает самолет с людьми и грузом. Местное начальство схватилось за голову. Дело в том, что, начиная с конца сентября командира бомбили телеграммами из Тикси с требованием как можно быстрее пустить в действие аэродром. А снега, как назло, все нет и нет. А раз нет снега, то нечем делать взлетно-посадочную полосу. Однако, Ельников дал телеграмму, что проведены все предварительные работы (развернут «луч», поставлены щиты) и ведутся энергичные работы по ремонту полосы. На самом деле ничего развернуто не было и работ не велось. Половина техники была выведена из строя и стояла на ремонте. Известие о прибытии самолета было громом на голову командира и Ведящева, который несколько дней назад дал телеграмму, что подготовил полосу в 1500 м. Это было убожество, а не полоса – почти голая земля с кочками и ямами.

<…>

Кое как развернули «луч». Причем одна сторона то горела, то тухла. Дальний привод не работал. Тем не менее, 5 ноября мы выехали встречать самолет из Тикси. Все ждали начальство и страшно переживали. Время было к вечеру. Стемнело, зажглись огни, обозначающие полосу. О самолете – ни слуху, ни духу. Руководитель полетов Королев через каждые 15 минут связывался с Крестами, но там тоже ничего не знали о нашем самолете. Напряжение постепенно падало. Около 8 часов вечера окончательно решили, что самолет не прилетный и решили ехать на ужин. Как только мы это решили, в микрофоне послышались позывные самолета. Вскоре установили связь с бортом. Самолет все ближе и ближе, как назло, погас один из прожекторов, освещавших полосу. Королев побежал исправлять повреждение. Связь остался поддерживать ряд. Малинин – толковый, но очень себялюбивый парень.

Самолет ближе с каждой минутой, а Королева нет и нет. Самолет совсем рядом, Королева все нет. Руководить посадкой некому.

Малинин выбегает и орет благим матом в тундру, ни ответа ему, ни отклика. Хватается за ракеты, но тут выяснилось, что забыли взять ракетницу. Малинин пытается запустить ракету с руки, проковыряв в патроне дырку, через которую спичкой зажигает порох. Он торопится и волнуется, ракета падает в снег и намокший патрон не загорается. Вдали вспыхивает прожектор, все облегченно вздыхают, а самолет уже над головой просит посадки. Королева все нет. Малинин просит летчика «подождать». Самолет начинает кружить над аэродромом и тут появляется запыхавшийся Королев. Все встает на свое место. Самолет идет на посадку и благополучно приземляется. Подъезжаем на ГТС-ке, здороваемся с летчиком. Тот ругается, т.к. самолет трясло при посадке, что он чуть не прикусил язык. Но ругаться долго ему нет времени, он торопится обратно, чтобы к празднику быть в Тикси. Быстро заправляется, высаживает людей и выгружает 3 ящика с яблоками. С радостью узнаем, что никакое начальство не приехало. Через полчаса самолет снова взмывает к звездам и светя в темноте сигнальными огнями, уходит по направлению к Тикси. Усталые и довольные возвращаемся домой. Здесь нас ждет грозная телеграмма от командующего с приказом подготовить к 10 ноября аэродром для приема военных бомбардировщиков. Бросить на это все силы и средства гарнизона. Если на полосе мало снега – то возить снег из тундры, поливать водой, а затем укатывать. Королев опять хватается за голову. Ему только что сообщили, что сломался один из двух действующих тракторов. А с одним трактором много не сделаешь, тем более что снега нет и в тундре, а воду возить не в чем. Болотов быстро подсчитывает, что если укатывать аэродром имеющимися средствами по предложенному свыше рецепту, то для выполнения поставленной задачи потребуется 3,5 года. Думают, как быть и наконец решают – ничего не делать, встречать праздник, а там видно будет. Все равно аэродром подготовить нельзя, так что не стоит и стараться. <…> 6 числа с утра мою пол в комнате, навожу маломальский блеск. Затем все идут на торжественное собрание, а мы с Конюховым спешно выпускаем праздничную газету. Поспеваем оформить ее к концу собрания.

Антонов делал доклад. Как начал читать, так в течение 40 минут никак не может остановиться. Платонов с Королевым делают более чем понятные жесты, приказывающие закругляться. Антонов лихорадочно теребит стопку листков. Некоторые из них сует в карман. Все облегченно вздыхают. Доклад идет к концу. Между тем, Антонов все лихорадочнее перебирает листки и наконец растерянно замолкает. Несколько раз открывает рот, пытается закончить речь какой-нибудь гладкой фразой, но все начинают яростно хлопать, и смущенный Антонов слезает с трибуны. Он успел где-то выпить, глазки его блестят. Он возбужденно рассказывает, как некстати потерял лист с концом доклада. Пришедшие женщины пытаются выяснить, в чем же дело – им отвечают: «Антонов конец потерял!». Женщины понимают это как двусмысленный каламбур и благосклонно улыбаются.

…

Смотрю на часы – полночь. Отправляюсь спать. Проходя мимо балка, где живет Мурадов и вновь прибывший лейтенант Гуськов, слышу шум позднего веселья. Решаю зайти посмотреть. Дело в том, что «Кацо» все время пытается наладить торговые отношения с местным населением. Он разведал, где живет рыбак Лева и несколько раз наведывался к нему со спиртом. Но рыба в этом году ловится крайне плохо. И Толик приезжал с пустыми руками. Последний раз он был у Левы 5 ноября в день прилета самолета, вернулся пьяным, за что получил нагоняй от Королева. В пьяном виде «Кацо» пригласил Леву к себе в гости на праздник, а Лева взял и приехал. Королев приказал немедленно убрать из гарнизона всех посторонних. Снова и очень крепко отругал Мурадова, но тот упросил оставить Леву на один день, т.к. на этот раз Лева приехал с рыбой.

Лева попал на Север, т.к. имел «разногласия», как он выразился, с правительством по некоторым вопросам. Сначала он показался мне совершенно диким примитивным человеком, но в дальнейшем разговора я узнал, что он три года учился в строительном институте. Иногда в разговоре проблескивали совершенно оригинальные мысли, говорящие, что этот человек когда-то был в гуще жизни, получил образование. Сколько лет он скитался по Северу – не известно. Каждый раз в зависимости от количества выпитой водки он говорит по-разному. Мне он сказал, что вот уже 11 лет за полярным кругом, что в Москве у него семья, но он с ней не поддерживает никаких официальных отношений. Скитаясь по этим диким местам, он накопил значительную сумму – около 100 тысяч старыми, но в прошлом году с ним случилось большое несчастье. Напившись и будучи мертвецки пьяным, он закурил, но постепенно впал в наркотическое состояние, опрокинулся на кровати. Горящая папироса выпала из полуоткрывшегося рта и через минуту пламя охватило всю ветхую избушку. Лева спал ничего не чувствуя. Лишь когда истлела рубашка и огонь лизнул голое тело, страшная боль разбудила рыбака. Он выскочил голым из пламени. Вся одежда на нем сгорела, сам он получил тяжелейшие ожоги. На улице его встретила свирепая пурга. Сзади остались все плоды его долгой северной жизни – деньги, добытые меха, документы. Все было погребено под рухнувшей пылающей кровлей. Кое-как добрался он до сарайчика, где хранил выловленную рыбу. Из-под груды мешков достал брюки, которые готовился пустить на тряпки, настолько они были прозрачны. В дерюжном мешке прорезал отверстия для рук и головы и надев на обгоревшие плечи несколько таких мешков отправился пешком, в пургу к нашему гарнизону, расположенному на 12-километровом удалении. Он шел на величайший риск, но ему ничего не оставалось делать. В 99,9 % случаев он должен был погибнуть, но он не думал, да и не мог он думать ни о чем, кроме страшной боли и холода. Он просто шагал взволдырявшими ногами по снегу, плача от боли и сгибаясь под ударами бешеного ветра. Я не знаю, что это – сила воли или просто звериный инстинкт к сохранению жизни. В других условиях – этот поход назвали бы подвигом, описали бы в духе Джека Лондона. Здесь же просто передается от офицера к офицеру как забавная история, которой можно занять собеседника, убив медленно тянущееся время.

Лева дошел до гарнизона и был спасен местными врачами. С тех пор на его широкой груди остались страшные рубцы.

В последнее время Лева вновь выстроил домик и рыбачил вдвоем с напарником. Все было хорошо. Но жизнь ему отравлял больной зуб, нывший день и ночь. Держась рукой за челюсть, проклиная все на свете Лева прибежал ко мне в сан.часть. У меня под руками были одни плоскогубцы. Ими я принялся тащить нижний коренной. Лева терпел все муки, ухватившись жилистыми руками за тяжелую солдатскую табуретку. Наконец, больной зуб с треском вылетел из лунки. Я весь в поту. Лева тоже порядочно вспотел. Боль, по-видимому, была значительной, т.к. словоохотливости рыбака не осталось и следа. Пошатываясь и держась за челюсть, он отправился в балок к Толику.

<…>

К нам в гарнизон зачастило большое начальство. Приехал начальник штаба, приехал инженер-аэродромщик, приехал старшина – специалист по электростанциям. Работа закипела. Начальник штаба с раннего утра до глубокой ночи ругал местное начальство, аэродромщик бегал по тундре, собирал, где мог снег и с помощью двух самосвалов возил его на полосу, старшина разобрал все двигатели, что-то подкрутил, что-то наварил, что-то отпилил и в конце концов так все напутал, что восстановить двигатель стало невозможно.

Через неделю круглосуточных работ нач. штаба плюнул и уехал в Тикси докладывать командующему о проведенной работе. Наша техника на сильном морозе быстро вышла из строя. Аэродромщик, видя, что таскать снег можно лишь одним самосвалом, который тоже работал через день, плюнул и уехал к Леве ловить рыбу. Старшина отчаявшись собрать им же разобранные двигатели, запил.

Наш гарнизон переживал суровые дни. Мужественные холостяки перед лицом возникших трудностей сплотились еще теснее вокруг единственной закопченной керосиновой лампы, выкраденной у зазевавшегося Конюхова, и чтобы прогнать мрачные мысли «храпели» все свободное время запивая горечь своего прозябания на Севере горьким «Ерофеечем».

<…>

Перед Новым годом исправили электростанцию. В нашей комнате стало светло. Теперь можно будет заниматься. Это уже лучше. Слащев перед Новым годом ездил в командировку в Среднеколымск. Уже на обратном пути в Крестах в перевозках познакомился с какой-то девицей, учительницей, едущей работать в Покотск. Коленки этой дамы были столь совершенной формы, а юбочка столь коротка, и дама так нуждалась в твердой мужской руке, что старый солдат ну никак не мог остаться равнодушным. Махнул на все рукой и вместо Михалкина отправился в Похотск, где и провел два счастливых медовых дня, после чего 60 км тащился до гарнизона на собаках по тундре. Милая попутчица сильно разбередила душу будущего пенсионера. Все его мысли были в Похотске и он день и ночь думал о том, как бы обмануть обоих начальников и рвануть к своей учительнице.

Новый год уже на пороге. Меня назначили дежурным врачом и патрулем. Очень мило! Это значит, что Новый год я встречать не буду. Грустно, конечно. В домике идет интенсивная подготовка к торжеству. Из дверей кухни вырываются ароматные клубы пара, летит куропаточий пух, пронзительно скрипят мясорубки. Раскрасневшиеся дамы, трепанные и неопрятные, снуют по коридору. Холостяки хладнокровно подсчитывают жалкие остатки доп. пайка и вытаскивают из всех «заначек» мятые рубли, собирая на горючее. Набрали на 10 «Ерофеечей».

Организовать доставку поручили Слащеву. Саня забрал вещевой мешок, деньги и удалился на вездеходе в сторону Михалкино. Пока его нет, я вырезал из старых немецких журналов, принесенных Болотовой, картинки эротического содержания и устроил монтаж над слащевской койкой. Под руки мне попалась картинка какого-то буржуя, чья холеная жирная рожа как две капли воды была похожа на лик Платонова. На картинке буржуй в кулаке держал тощего рабочего. Я немного подрисовал этого люмпена, приделал ему погоны и получился Якименко. Сходство Платонова было настолько поразительным, что каких-либо пояснительных надписей не требовалось. Карикатуру я приклеил над капитанской койкой, после чего устроил общественный просмотр выставки. Бабоньки корчились от смеха. В течении 15 минут весь дом ходил ходуном. Скоро приехал Слащев в добром «ушном» состоянии с рюкзаком, полным «Ерофееча». Увидел женщин у себя над койкой, пришел в экстаз, взревел как молодой олень весной, стал гладить коленки у нарисованных красоток и разрабатывать сложнейшие амурные варианты.

Время близится к вечеру. Благоразумно помня о завтрашнем дне, мы с Ведящевым подрядились к Ольге Королевой готовить из оленя фарш для котлет. Олень был весьма почтенного возраста и казалось состоял сплошь из одних сухожилий. Ножи в мясорубке пронзительно скрипели и со страшным скрежетом врубались в неподатливые куски. Каждый поворот ручки требовал страшных усилий. Что и говорить, котлеты стоили нам большого пота. Вечером, часов в 8-9, я зашел в бюро. Подготовка к празднику там шла полным ходом. Все старались хоть чем-нибудь отметить эту ночь, хоть чем-нибудь скрасить унылое течение серых будней. Каждый пытался чем мог хотя бы в какой-то степени приблизить колымскую новогоднюю ночь к тому празднику, который так весело проходил на Земле, с которым почти у всех связаны воспоминания детства, счастливой безоблачной юности. Где они – новогодние вечера, общительные добрые деды Морозы, игривые, крикливые Снегурочки, где-то приподнятое праздничное настроение, когда кажется стоишь на пороге чего-то необычного, что вот-вот должно случится, где это тревожно-радостное чувство полное глубокой веры в грядущее?! Все далеко, далеко, занесено снегами, заметено вьюгами. Но воспоминания живы. Об этом говорит то с какой трогательной заботой убирали эти огрубевшие парни елку, привезенную из тайги. Хвоя давно облетела. Голые ветки угрюмо торчали в разные стороны, как зубатый остов разбившегося судна. Удивительно гнетущий вид был у этой елки-палки, как у покойника. И надо было видеть с какой нежностью негнущимися, заскорузлыми пальцами ребята развешивали на голых ветках скудные игрушки.

Когда же вспыхнула гирлянда разноцветных огоньков, все пришли в неописуемый восторг. Вечер, казалось, удастся. Не хватало еще чего-то. Члены бюро нарисовали массу веселых плакатов с животными, экзотическими пейзажами и оклеили ими все стены. Конюхов списал у вновь прибывшего сверхсрочника серию модных «роков» и гонял их непрерывно в столовой. Но вот прошел ужин, зажгли елку. Все чего-то ждали, но ничего не последовало. Началось кино. Один фильм, другой, к концу второго фильма солдаты потихоньку стали разбегаться по темным углам, как, впрочем, и офицеры. Фильм кончился. Все посмотрели на часы – было без пяти двенадцать. От начальства поступил приказ расходиться на покой. Все были разочарованы и горько обижены. Встречи Нового года не состоялось. Со всех сторон неслись досадные выкрики с довольно нелестными отзывами в адрес начальства и бюро. Через несколько минут стрелки на часах соединились, пошла первая минута Нового года. К этому времени половина гарнизона сумела изрядно выпить. После полуночи началась поголовная пьянка. Я с патрулями прошел по берегу Колымы, но в морозной мгле не было видно ни одного самовольщика.

<…>

Несколько позже я вышел запить жгучий Ерофеич соленой колымской водой. Здесь, на кухне, меня приметили Сергеевские гости и затащили к себе. Ерофееч уже начал действовать, я находился в лирическом настроении, пел Окуджаву, мне подпевали, подливали, подзадоривали. Кроме расстроенной гитары никакой музыки не было. За стенкой, где встречали Новый год компания Кудлай- Антоновы- Королевы наигрывал магнитофон. В мою хмельную голову запала шальная мысль устроить танцы, и я ринулся к Кудлай. Если в компании Сергеевых все было шумно и разгульно, то здесь у Кудлай шла чинная тихая беседа за бокалом шампанского. Меня встретили радушно, угостили коньяком, но объединяться с соседями категорически отказались. Оказывается, бабоньки сумели поругаться перед самым Новым годом и теперь перессорив заодно и мужей, бросали друг на друга полные ненависти взгляды. Отчаявшись устроить общие танцы, я втянул в это веселое мероприятие чинных граждан из крайней Кудлаевской комнаты и минут через 20 мы с Ольгой Королевой уже отплясывали рок. Это всем дамам очень понравилось и меня долго не хотели отпускать, но я вырвался и убежал. Не успел выйти из дверей, как тут же получил выговор от Розалии, которая обвиняла меня в предательском сношении с вражеской компанией. Весь народ в это время уже перешел в нашу комнату. Сюда же пришли офицеры метеослужбы и связисты <…>

Последняя запись после 17 февраля

<…> И вот я снова на Колыме. Снова передо мной занесенная снегом тундра. Однообразно белая, ровная. Сколько ни гляди, глаз свободно скользит по белой глади, ни на минуту не задерживаясь ни на одной черной точке. Ибо их нет. Ничего не останавливает взгляд. Это царство белого цвета и искрящихся на солнце снежинок. Мороз градусов 30 с небольшим. Потеплело».

«Астраханские краеведческие чтения»

Фото: «Астраханские краеведческие чтения»

Публикуется с незначительными сокращениями