В 1965 г. в фонды Астраханского музея заповедника поступили комплект сатирического журнала «Чилим» и воспоминания его редактора-издателя Германа Георгиевича Секачева (1876–1948 гг.). Он родился в семье астраханских мещан, учился в церковно-приходской школе, потом в гимназии. В 1897 г. «в числе посторонних» сдал экзамен на аттестат зрелости и поступил на медицинский факультет Казанского университета, но, по-видимому, не окончил: в полицейском донесении об участниках сходки 24 июня 1905 г. Г.Г. Секачев назван бывшим студентом. Он был членом правления Общества взаимной помощи служащих в Астраханской городской общественной управе (1907 г.), делопроизводителем санитарно-больничной комиссии и медико-статистического бюро (1906–1907 гг.).
В 1906 г. стал редактором-издателем сатирически-юмористического журнала «Чилим», по сведениям полиции, в то время он «вращается в сфере социал-демократов». По мнению В.П. Самаренко, Секачев не обладал денежными средствами для издания еженедельника и был подставным лицом. «Ничем не скомпрометировавший себя перед местными властями, он получил разрешение на издание журнала». Тем не менее, в воспоминаниях идет речь о реальной издательской деятельности: «В 1906 г., в дни свобод, выходил «Чилим», журнал сатиры и юмора, пользовался большой популярностью не только в Астрахани, но далеко за ее пределами: по всей Волге, на Кавказе и в Сибири. Однако уже через год по решению суда «Чилим» был закрыт, редактор приговорен к тюремному заключению и лишен права что-либо издавать. Но это нисколько его не обескуражило, и он с 1908 г. по 1916 г. выпускал четвертую газету – «Астраханец» [четвертая после «Астраханских губернских ведомостей», «АЛ» и «Астраханского вестника» – А.А.], хотя она все время подвергалась жестким репрессиям, денежным штрафам, конфискациям и арестам менявшихся редакторов». Он опубликовал в еженедельнике отрывки из «Каспарки», юмористического стихотворного произведения астраханца Вильгельма Крузе, использовав список, хранившийся в музее Петровского общества. После революции Г.Г. Секачев преподавал латинский язык «в различных средних и высших учебных заведениях Астрахани», входил в состав редколлегии журнала «Астраханский охотник» (1924), был техническим редактором журнала «Наш край» (1925). В 1936 г. художник В.А. Толмачев в разговоре с М.С. Шагинян утверждал, что сведения о калмыцких предках Ленина обнаружил Г.Г. Секачев.
Работать над мемуарами Г.Г. Секачев начал, когда ему исполнилось семьдесят лет. В них вошли рассказы о памятных местах, событиях, особо подчеркнуты достижения советской власти: автор явно рассчитывал, что читатели познакомятся с текстом при его жизни. Далее приведены выдержки из воспоминаний.
Дом Секачевых стоял на 1-й Бакалдинской улице (ныне Мечникова). Во времена молодости родителей Германа Георгиевича Криуша и Бакалда «еще не были полностью заселены и представляли собой мелкие ерики с полупроточной водой. В полую воду ерики становились даже судоходными, по ним разъезжали на лодках, ловили здесь рыбу, заходившую из Волги и ее протоков». В детские годы он «и на лодке катался, и купался, и раков сетями ловил… на Чесноковском ерике» (ныне улица Марфинская).
Возле Татарского моста на Канаве [Варвациевский канал – А.А.] «была пристань, где во всякое время дня и ночи можно было взять напрокат лодку с полным такелажем и умчаться куда-нибудь за город, на охоту в заповедные места». В глубоком месте, около Братского моста [в створе ул. Кирова – А.А.], «поставлены были купальни общественного пользования, и люди с полотенцами через плечо спускались и поднимались по лестницам, чувствуя себя совсем как на курорте или на даче». «Широкий деревянный тротуар с перилами и скамейками для отдыха тянулся на далеком расстоянии – от Земляного моста до Армянского. Возле дома купца Бакунова [Бекунова – А.А.] был сооружен им самим так называемый «Бакуновский съезд» - выложенная камнем большая красивая ограда с скамьями для отдыха, спускающаяся уступами к самой воде. По берегам были зеленые насаждения, кусты, много акаций и тутовых деревьев /шелковицы/ <…>. А мы, школьники, проводя летом целые дни на Канаве, купались, ловили раков и рыбу и с аппетитом поедали в большом количестве сладкую ежевику».
По рассказам родителей «Канава была излюбленным местом общественного гулянья. Зимой на льду дети устраивали состязания на коньках, а взрослые тоже весело проводили здесь время. В праздничные дни, а особенно на масленицу, на лед спускались дорогие сани с запряженными в них лучшими лошадьми. По убранству кучера и саней, по красоте и достоинству лошадей судили о самом владельце, о его материальном состоянии. Богатые купцы вывозили сюда жен и дочерей. Это были, своего рода, общественные «смотрины». Это была биржа для выбора женихов и невест. С бубенцами, колокольчиками бешено мчались богато разукрашенные сани. На запятках становился кто-нибудь из молодежи в виде шафера, подручного. Люди одинокие, не семейные, выезжали на своих скакунах и гарцевали возле семейных. Барышники зорко присматривались, приценивались к лошадям. На набережных толпилась празднично разодетая публика. Где-то все время раздавалась музыка, откуда-то доносился шум и смех».
«Но уже при мне характер веселья на Канаве резко изменился, зимой не стало прежнего шума, бешеных скачек на взмыленных лошадях, общественных смотрин женихов и невест. Для молодежи весной и летом катанье на лодках по Канаве стало как бы обязательным. Когда бы вы ни пришли после 3-х часов на Канаву, вы всегда встретите здесь не одну, а несколько групп катающейся молодежи. А к вечеру, как стемнеет, на лодках зажгут фонари, загремит музыка, песни, составится целый оркестр, целый хор, и звонкие песни поплывут по реке, прельщая проходящую по набережным публику».
В 1905 – 1906 гг. на Канаве звучали ««Марсельеза», «Дубинушка», «Вставай, проклятьем заклейменный», «За Казанской рекой», «Есть на Волге утес» и др. не прекращались всю ночь, несмотря на запрещения и протесты полиции. Молодежь на лодках играет, поет, а беспомощные полицейские под общий гул и смех гуляющей публики оторопело бегают по набережной и все свистят-свистят…». В 1906 г. «у нас в Астрахани особенной популярностью пользовалась «Дубинушка» из местного сатирического журнала «Чилим»».
Г.Г. Секачев общался с чиновниками, ведавшими цензурой: «В Астрахани при мне часто менялась цензура. Была она вначале предварительная: весь набор посылался в цензуру на разрешение в гранках. Возвращались искалеченные, испещренные красным карандашом и из этих лоскутов и обрывков составлялся завтрашний, очередной выпуск газеты». Обязанности цензора обычно возлагали «на вице-губернатора или одного из крупных чиновников губернаторского правления». Один из них «Старый, раздражительный ворчун с таким же красным носом, как его красный цензорский карандаш, и вечно слезящимися глазками. Он всего боялся и потому зачеркивал самые невинные вещи». «С цензором можно было «торговаться». Иногда редактор ночью ездил к цензору на квартиру с перечеркнутыми гранками и доказывал ему, что в них нет ничего опасного. Тот не сдавался, возникал спор, редактор и цензор «торговались». Но бывали случаи, когда цензор сдавался, уступал и тут же, смочив палец слюной, старательно стирал с гранки следы своего красного карандаша». «В 1906 г.<…>предварительная цензура была отменена. Однако вскоре выяснилось, что<…>она из предварительной перекрасилась в последующую: обязательно представлять на цензуру, а полицмейстеру всю газету целиком и полностью одновременно с выходом ее из печати возлагалось уже не редактора, а на типографию».
В городе появились трамвай, электрическое освещение, железная дорога, кино, автомобили, аэропланы, радио. Трамвайный билет стоил 3 копейки, пересадочный на две станции 5 копеек. Вагон «имел 2 отделения: в первом с мягким сидением взималось тоже 5 копеек». «Автомобили были только в учреждениях, частные же граждане их не имели. И только у детского доктора Зумерова был свой, маленький «автомобильчик», сам владелец был и шофером своей машины». До строительства железной дороги зимние поездки были возможны только по почтовому тракту. «Проезд в один конец занимал около трех дней и дорого стоил». Зимой в астраханских и царицынских газетах зимой появлялись объявления: ««ищу попутчика до Царицына» или в царицынских: «Ищу попутчика до Астрахани». Проезд с попутчиком был не так опасен обходился вдвое-трое дешевле, чем ехать одному».
«Первый в Астрахани электрический фонарь» был установлен «на Канаве, у Братского моста, в здании Дворянского собрания». «По вечерам весь город стекался толпами к этому месту, смотрели как на какое-то чудо. Затем появился свет у модного тогда магазина Евангулова, возле Братского сада, а там пошло и пошло. Электросвет вошел в быт, постепенно вытеснив керосиновые фонари-мигалки».
Радио, пишет Г.Г. Секачев, «появилось в здании Горисполкома, радиоприемник помещался в особой комнате, которую запирал на ключ приставленный к этому делу техник. Все слушатели радио [собирались] в назначенные техником часы, он же знакомил слушателей с устройством аппарата, громкоговорителя, антенны и пр. Затем радиоприемники появились в городе на площадях, в частных квартирах: на крышах домов показались высокие шесты – антенны, и радио вошло в быт <…>».
Приехавший на гастроли кинооператор Парфиано устроил в Зимнем театре Плотникова первый в Астрахани киносеанс. «Завез он к нам какую-то плохонькую картину и демонстрировал ее несколько дней подряд в переполненном доверху театре. Публика по-детски восхищалась и восторженно аплодировала. Вскоре стали появляться у нас и свои кино-коптилки. Картины прыгали, подмигивали, рвались, а волшебный фонарь то и дело прекращал свет. Молодежь по этому случаю, сидя в потемках, мяукала, свистела, топала ногами. Наконец, открылся «настоящий» кинематограф фирмы «Братья Боммер» на улице Чернышевского. Сеансы проходили так хорошо, что мы очень скоро освоились с этим интересным видом зрелищ. Места в кино брались с бою. Сюжеты кинофильм были самого невинного свойства, большей частью приключенческого характера, юмористического, бытового и пр., только не научного и не политического».
В Астрахани существовало литературно-драматическое общество, но, по мнению Г.Г. Секачева, «литературы в нем было меньше всего, зато много было драм семейного характера, много сплетен, вражды и неприличных анекдотов».
Главным развлечением молодежи были танцы. «В городе было несколько «танцулек» в домах иногда сомнительной репутации, танцевала молодежь и в клубах: офицерском, казачьем, об-ва велосипедистов, да изредка в чопорных «Общественном» и Дворянском собраниях. Вот и все. И всюду были танцы, танцы и танцы. Танцы составляли «гвоздь сезона», бесконечную злобу дня». Дед Секачева поместил в газете «Волга» «стихотворение на общую злобу дня – о танцах у преподавателя Россети» с упоминанием польки «Шотиш» и двух с полтиной за уроки. «Стихотворение затем было переложено на музыку и под аккомпанемент астраханская молодежь весело танцевала польку <…>».
Во время майданов, кулачных боев, шли ««стена на стену», например: Криуша дралась с Ямгурчевом, Царев с Теребиловкой, русские с татарами и пр. Дрались не из чувства вражды, а для забавы, для удовлетворения зверских инстинктов <…>». «Я помню, как на моих глазах собирались в дружину бойцы, как выступали они, начиная с малышей, в бой с противной стороной, как на помощь им выступали бородатые дяди с мозолистыми руками и крепкие, жилистые седовласые старцы. Среди бойцов встречались настоящие профессионалы-скулодробители, о них рассказывали чудеса, их за большие деньги выписывали на «гастроли» в другие места. Наши татары обычно выписывали таких бойцов из Казани, а мы, русские – из Козлова».
В мемуарах упомянуты не дошедшие до нашего времени достопримечательности: памятная доска, посвященная пребыванию А.В. Суворова в Чуркинском монастыре, пушка времен Степана Разина, стоявшая «на улице Эсплонадной, около школы трудовых резервов». Фантазию учеников будоражил рассказ о подземном ходе из гимназии в кремль. Из текста, однако, не следует, что последний существовал на самом деле.
Отдельную часть воспоминаний составляют рассказы о прошлом улиц и слобод. «<…> были у нас улицы, где с незапамятных времен с вечера и до утра «шалили» люди «безродные». Они «облупливали» «уважаемую» публику в центре города и «теребили» ее на окраине, возле Царева. На крики о помощи никто обычно не откликался, а ночные караульщики мирно похрапывали, прикорнув где-нибудь под забором. Да и что мог поделать с грабителем какой-то дряхлый старичок-караульщик, у которого все «вооружение» состояло из деревянной палки, заменявшей ему костыль, да и самодельной ручной колотушки-побрякушки. Этим «прибором» «сторож Городской управы» обязан был время от времени стучать, чтобы пугать воров и свидетельствовать, что он бодрствует, не спит и охраняет. Но как-то всегда случалось так, что старичок запаздывал: он начинал «шуметь» вслед удалявшимся ворам, как бы провожая их».
Одно из топких мест находилось на Полицейской улице, там позже построили кондитерскую Шарлау. «Чтобы перейти через грязь и топь с одной стороны на другую, - рассказывал мне в детстве один старейший абориген, - на нее возами валили хворост, трамбовали его навозом и только тогда отваживались смельчаки на переход. Сюда относится <…> несчастный случай с верблюдом: утонул бедняжка!».
«Грязная /ныне улица Куйбышева/ разводила грязь и зловоние на весь Кутум и окрестности. Здесь были рыбные палаты, день и ночь царило оживление, скупщики маклачили, кирсанили, продавая и покупая рыбу с лодок возле «пешего» моста. Весьма прибыльна была Грязная улица для Городской Управы и домовладельцев. Персидская /ныне Бебеля/ [совр. Гилянская — А.А.] считалась немножко неприличной: там обитали «ночные феи», «жертвы общественного темперамента», «эти дамы», «дамы из Амстердама», их «мамаши» и их друзья «коты-вышибалы». «Под покровом ночи тайной» к ним приходили в гости «кавалеры». По установившемуся обычаю все сообща танцевали под музыку дикий танец качучу и веселились «до положения риз» и до потери своего человеческого достоинства, оглашая окрестность звериным воем и такими ужасными словами, каких нет ни в одном словаре».
На Ахматовской улице располагался театр. Переулок, выходящий на эту улицу, был назван Театральным, хотя «ничего театрального в нем нет и не было».
«Собачий бугор служил местом вечного упокоения одних лишь собачек, но затем в силу близкого соседства с церковью, там стали хоронить и людей.
Свиной переулок [ныне пер. Тихий – А.А.] назван так потому, что там всегда свиней много [и] всякого свинства. Не только ночью, но и днем жители конкурировали с Персидской улицей.
Ослиный угол на скрещении Кировской и Советской, когда-то был излюбленным местом «мышиных жеребчиков» — особой разновидности молодежи купеческого сословия.
Козий бульвар /возле Бабушкина моста/ [ныне Ямгурчеевский мост – А.А.] жив и теперь, и двуногие «козочки» на нем пасутся по-прежнему (11).
Cад любви и вздохов возле Земляного моста, функционировал только в лунные ночи и с полным успехом оправдывал свое предназначение.
Табачный ряд — небольшой отрезок Кировской улицы, между улицей Халтурина и улицей Трусова. Он давно утратил свое значение: вместо прежних рядов из скрипучих телег с табаком Кавказа там остался своего лишь один табачный магазин <…>.
Мучные ряды. Так называлась территория города, расположенная при впадении Кутума в Волгу. Она носила уличное название «Стрелка». Астрахань всегда была потребляющим городом, своей муки она не имела и мукой снабжали ее Царицын, Саратов, Самара и др. Муки всегда было много, мучное дело считалось самым доходным».
В 1867 г. во время сильного наводнения, «вспоминали какую-то «пророчицу», предсказавшую, что «Астрахани суждено, вот увидите, погибнуть от потопления». <…>. Особенно грозно неистовствовала Волга возле лавок с мукой. Однако присутствовал при этой борьбе с разъяренной стихией мэр города /городской голова/, богатейший купец-мучник Сапожников», он использовал для укрепления берега мешки муки cо своих складов и город был спасен.
Дурная слава ходила о жителях Косы: «косинцы — народ отпетый, занимались мелкими кражами, по ночам было опасно ходить по их улицам. Безработных, опустившихся на дно жизни людей, вечно пьяных, голодных, одетых в рубище, звали «золотой ротой», «золоташками» и «галашками», их сторонились, их избегали». В мелких деревянных постройках «ютилась исключительно беднота, добывавшая себе пропитание чем придется, здесь же неподалеку, на прибрежных плотах, судах и лодчонках». С развитием торговли и торгового судоходства жизнь косинцев стала улучшаться, входить в норму, и они из «золоташек» cтали переходить на положение честных тружеников, чернорабочих. И сама Коса стала преображаться: вместо прежних грязных лачужек стали строиться новые просторные здания. <…>. Купцы облюбовали эту местность, и их богатые особняки росли здесь с удивительной быстротой. Земельные участки брались с бою, земля дорожала с каждым годом. Так прошли года, и теперь когда-то грязнейшая и беднейшая Коса стала одной из лучших частей нашего города».
«При моих дедах Астрахань была известна в стране, как значительный портовый город на Каспии. Как у самих берегов, так и на стрежне Волги стояли грозные по тому времени крейсера, фрегаты, миноносцы. Бравые загорелые моряки в красивой форме военного образца были желанными гостями в каждой семье, лучшими украшением на балах и вечерах. Доступ на военные корабли для широкой публики был закрыт. Однако в дни больших торжеств моряки принимали участие в народных гуляньях. Особой пышностью была составлена встреча нового года. Ровно в полночь с флагманского корабля раздавался салют — пушечный выстрел. От его мощных раскатов вздрагивал весь город. Этого сигнала настороженно ждала вся Астрахань, все жители. Кричали «ура», поднимали бокалы, чокались, поздравляли. В остальное время моряки жили замкнуто, обособленной жизнью, строго разграничивая людей на военных и штатских. У них даже кладбище было свое, чтобы и на том свете не смешиваться с «штафирками». Для флотских город отвел отдельное кладбище с церковью Афанасия Афонского. Теперь и церкви этой давно уже нет, однако память об «Афанасии Афонском» еще сохранилась в народе с чем-то запретном, не доступном для простого смертного».
«Недалеко от «Индийского двора» долгое время находился мне памятный «Караван-Сарай», большое поместье купцов из Персии. «Караван-Сарай» занимал целые кварталы на улице Чернышевского, от Кировской ул. до Володарского, рядом и против почтового двора. Торговцы-персы круглый год вели торговлю свежими и сухими персидскими фруктами, орехами, халвой, рахат-лукумом и пр. Они были как-то особенно вежливы с покупателем, встречая его всегда поклоном. Они в национальных костюмах, носят крашенную по восточному обычаю бороду и маникюр на пальцах рук. В свободные часы сидят на полу, на разостланном персидском коврике, искусно сложив под себя ноги, и мечтательно покуривают из длинных чубуков свой душистый персидский табак, пропуская его дым через водяной фильтр стоящего перед ними кальяна причудливой формы из разноцветных камней.
Помню, как приятно было зимой входить в их лавки. Вас сразу обдает приятным запахом свежих апельсинов, лимонов, яблок, груш, винограда. Размещенные в открытых ящиках свежие фрукты как будто только что сегодня сорваны с дерева, крупные гроздья винограда, заботливо пересыпанные древесными опилками, заманчиво выглядывают из ящиков.
На углу ул. Володарского помещалась персидская кондитерская, в ней продавались восточные сласти с большой примесью меда, имбиря, шафрана, ванили и всяких пахучих эссенций. Кондитерская бойко конкурировала с нашими русскими булочными и кондитерскими.
По всему городу предприимчивые персы открыли много кебавен. Кебавня — азиатская столовая, изготовляющая исключительно из баранины кебав рубленный или куском и бузбаш /суп/ с больший приправой из овощей и фруктов. Эти блюда, сдобренные шафраном, сумаком /толченый барбарис/ и сухими персидскими фруктами, были дешевы и весьма питательны.
А кто не имел никакой квалификации, тот шел на пароходные пристани и работал там грузчиком. За ними в народе установилась кличка «амбал». Персы-амбалы были худощавы, но стройны и очень выносливы. В белых халатах, едва прикрывающих голое тело, они проворно бегали с большими тяжестями по трапу, оглашая воздух гортанными звуками на своем родном языке. Они соревновались с нашими русскими грузчиками и зачастую побивали рекорд».
Изменились пищевые предпочтения астраханцев.
«Мы осваиваем все новые и новые виды и породы рыб, которые незнакомы были нашим дедам и отцам .<…> сельдь не ели наши предки: они называли ее «бешенкой» за ее бешеный ход из моря в реки, так как думали, что действиями рыбы управляет бес /злой дух/. Сельдь шла только на вытопку жира, заменяя колесную мазь, а самое тело выбрасывали из котлов обратно в воду или закапывали в глубокие ямы здесь же на берегу.
Не ели сома из-за его внешности, главным образом, из-за его «жандармских» усов, свирепо торчащих в разные стороны.
Не ели щук за их прожорливость и непривлекательную внешность: острые зубы раскрытого рта производили жуткое впечатление противного, злого хищника.
Сравнительно недавно мы освоили всегда обитавшую в нашем море кильку».
Миногу <…> «не ели ее опять-таки из-за внешнего вида: минога, как известно, похода на ужа или на змею небольшого размера».
«Мне вспоминается рассказ моего отца, как он мальчиком, идя утром в гимназию, частенько останавливался на Татарском мосту, возле торговки и подавал ей французскую булку, полую внутри, со словами: «Налей» и торговка за 5 копеек наполняла будку до краев свежей зернистой икрой, черпая ее ковшом прямо из ведра, стоявшего возле него и прикрытого серой холщевой тряпкой<…>».
Одна из глав посвящена садам и скверам. «В мое время лучше всех был Николаевский сквер /ныне парк имени Ленина/, самый большой и самый интересный по разнообразию древесных пород. Сквер вырос на моих глазах. До его насаждения здесь был грязный, никому не нужный пустырь. Я мальчиком бегал по этому пустырю и, пользуясь широким простором, пускал здесь бумажного змея. Потом пришел большой любитель-садовод Баранов. Он особенно много потрудился над этим сквером, выписывал для него из Италии и Франции деревья с научной целью, но тяжелая зима 1919 г. топливный кризис… и заграничные деревья сгорели в астраханских печах наравне с дикими болдинскими коблами. Однако сквер погиб не весь, несколько деревьев все же уцелело, к ним постепенно подсаживали новые, молодые, и мы видим, что сквер опять ожил и находится теперь в хорошем состоянии». «Стихийно возник в центре города Кировский сад <…>. До гражданской войны здесь стояли ветхие каменные постройки, а в них мелкие магазины, лавчонки, парикмахерские и пр. Чтобы попасть туда, надо было подниматься с ловкостью циркового эквилибриста по мелким развалившимся лестницам и умело балансировать, чтобы не поскользнуться и не упасть обратно вниз».
Сады на окраинах именовались загородными. «Таких садов в Астрахани в разное время было 4: «Эрмитаж», «Аркадия», «Отрадное» и «Луна-парк». Первым таким «загородным» садом был «Эрмитаж». Помещался он на Криуше, возле непросохших ериков и болот. <…> В саду начиналась музыка, все зеленые пучеглазые лягушки, недовольные, что их потревожили в такое неурочное время, начинали на всех болотах так отчаянно квакать, поднимать такой оркестр, что заглушали всякую постороннюю музыку. Это вносило некоторое развлечение и веселило публику.
«Эрмитаж» просуществовал недолго, ему на смену пришла «счастливая Аркадия» на территории фруктового сада Поляковичей. Здесь уж не было пучеглазых, оне безжалостно изгонялись, зато одолевали медведки. Идешь, бывало, по главной аллее, а у тебя под ногами что-то хрустит на каждом шагу. Оказывается, это хрустели, безропотно погибая, медведки. Удачной охотой на них в присутствии трусливых девиц весьма гордились наши «бесстрашные» юноши-кавалеры».
Жаркие летние вечера астраханцы проводили «на Волге, заполняя стоящие без дела у пристаней пароходы, да в «загородной» Аркадии. Там был летний театр и «вокзал» /так почему-то называли большой павильон с открытой сценой и рестораном/, иногда в какой-нибудь клуб. На открытой сцене подвизались специальные труппы, обычно большие, разнообразные, стоившие больших расходов. Сюда нарочито выписывали дорогих гастролеров и гастролерш, платили им крупные суммы. Были в саду и другие павильоны, но поменьше, в них продавались сласти, мороженое, прохладительные напитки. Вход платный. На той же площади <…>сад «Отрадное», много меньше «Аркадия». В нем летний парк и также «вокзал», но попроще, без выписных красавиц-этуалей. И там, где прежде был шантан, при советский власти выстроено красивое 4-х этажное здание мужской средней школы [ныне лицей № 2 им. В.В. Разуваева – А.А.].
Близ Паробичевого бугра, в саду Федорова «Луна-парк». Просуществовал недолго, местность болотистая, нездоровая, вдали от центра. Здесь цирк и драча, но без «вокзала». Вход также платный».
«Астраханские краеведческие чтения»
© А.Н. Алиева, ГБУК АО «Астраханский музей-заповедник»
© Издатель: Сорокин Роман Васильевич
