Давно это было… Я в ту пору ещё сопли об штаны вытирал.
Принёс как-то раз Ильич живого филина с охоты… большой такой, красивый… Лето было, тепло. Если сразу его прибить – возиться, снимать шкуру неохота, да и поздно уже и в холодильнике места нет. А в ту пору, как раз, Бобик издох, и конура пустовала и цепь свободна. Ну, в общем, добрый Ильич, большой любитель природы, приковал птицу за ногу на цепь.
Так и прижился Филя – Филимон значит…
Открываешь калитку, входишь во двор – кандальный звон стоит.
Это Филя из конуры вылазит проверить, кто пришел, кто ушел. Так и жил бы себе, если бы Ильич не забыл как-то раз, по ротозейству, окошко во флигелёчке закрыть. Прикрыть-то прикрыл, а про щеколду забыл. А надо сказать, что во флигелёчке у Ильича жили волнистые попугайчики в большом вольере из тряпочной сетки. Хорошие такие, австралийские волнистые попугайчики: синие, жёлтые, белые, зеленые… Штук сто…
А будка-то как раз под окном стояла…
Приходит Ильич с работы, заходит во флигелёчек попугайчиков покормить, а там… погром! Сетка порвана, на полу погрызенные, задушенные трупики попугайчиков валяются, пух летает, а в углу сидит довольный Филя. Вся рожа в перьях, сыто икает и пух сплёвывает.
Ильич в сердцах и пристрелил его. В результате ни попугаев, ни филина.
Вот с тех пор Ильич и не любил волнистых попугайчиков.
***
Это что! У нас ещё и не такое бывало.
Пошёл как-то Ильич на охоту. Огромного орла взял… подранка…
А лето было, жара. И жалко стало Ильичу подранку башку скручивать, а то ещё протухнет по дороге, связал его и в рюкзак положил. Рюкзак за спину и домой. Довольный идет, мысленно прибыль подсчитывает от сделанного чучела. А орёл тем временем выпутался из веревок и своими когтищами Ильичу в спину вцепился. Ильич от неожиданности даже заорать не смог – только с мерного шага на галоп перешёл. А орёл ещё и крылья умудрился высвободить из рюкзака – машет крыльями у Ильича за спиной, а когтей не отпускает.
Бежит бородатый мужик по степи – лицо перекошено, бородёнка клочьями торчит, а за спиной крылья развиваются. Взлететь видно хочет, да разбег маловат.
Вот так Ильич быстрее ветра, истинно на крыльях, до дома долетел.
***
Давно это было. Пошёл как-то Ильич на охоту утей пострелять… И Николая с собой взял – племянничка своего, чтоб, значится, сподручней было.
Пришли на болото.
– Ты, Николай, раздевайся, – говорит, – и лезь в воду, и гони утей на меня по ту сторону камыша на чистинку, а я их там и встречу.
Ну, Николай так и сделал. Разделся, залез в воду и погнал утей на Ильича, на чистинку. Много нагнал…
Грянул выстрел, другой… Николай-то зажмурился, чтоб в него не попало, а когда открыл глаза – глядь, а птица-то вся на воздух поднялась, ни одной на воде не осталось.
А на берегу Ильич стоит – волосы дыбом, борода по ветру, а под ногами земля дымиться.
– Не поверишь, – говорит, – Николай, уток, как увидел… как дал с двух стволов… дуплетом… а стволы-то вскинуть забыл!
***
Возвращается как-то Ильич с охоты, сзади Николай плетётся, ружьё несёт и рюкзак с дичью, а навстречу им дядя Коля Самилкин – тоже заядлый охотник, со спаниелем на поводке.
Поздоровались. Что да как? И начал Ильич сетовать – дичь мол, бестолковая пошла, всё норовит в камыши упасть. Доставай, дескать, её потом оттудова.
А дядя Коля Самилкин и говорит:
– А ты, Вова, собаку охотничью себе заведи – что хочешь достанет.
– А зачем мне собака, когда у меня племянник есть? И так всё достанет, отыщет и принесёт.
– Да ты что, мужик? Жалко же! Красота-то, какая!
– Но это же мясо! – сказал цыган, жадно сверкнув глазами.
– Ты тоже мясо, – сказал Ильич, – но я же не кусаю тебя из-за этого за задницу!
***
Принесли нам с Ильичем как-то сердобольные охотники орла в подарок на чучело для музея… подранка... еще живого.
Вытащили из мешка, положили на стол, а он уже обмяк, глаза закатывает, не жилец, в общем. Рабочий день к концу, возиться некогда с ним, ну и решили положить его в морозилку – там мол, и дойдет. И ушли на выходные… а морозилка-то большая была, промышленная…
Приходим в понедельник, открываем морозильную камеру, а там… а там наш мертвец сидит на полке как на насесте, в полный рост, крылья врастопырку, морда в инее, глаза по пять копеек, клювом клацает и шипит.
И пока мы с Ильичем ржали как идиоты, наш покойник крылышки расправил и выпрыгнул из холодильника. И битый час мы гонялись за ним по всей мастерской, пока удалось его в угол зажать и засунуть в мешок. После этого рука уже не поднялась на него – все-таки с того света выкарабкался. Вывезли за город и выпустили. Пусть живет пока.
Видно прав был старик Пирогов, что на морозе раны быстрее заживают – анестезия!
***
Ходили с Ильичём как-то на охоту. Бродим по степи, ружья наготове. Красота, весна, всё цветёт и благоухает. Вдруг Ильич показывает на что-то в небе и говорит:
– Смотри! Стерх!
Я смотрю – и вправду высоко в небе в нашу сторону летит стерх. Я раньше никогда живьём стерха не видал, да и Ильич, наверно, тоже.
Стоим, разинув рты, в небо пялимся. А он прямо над нашими головами прошёл. Я повернулся, что бы в след ему полюбоваться. Вдруг сзади меня что-то грузно бухнулось в траву. Поворачиваюсь – Ильич валяется на спине, кряхтит, встать пытается, как майский жук лапками сучит.
Я ему удивлённо:
– Шеф! Ты чего?
– Да, вот упал… Он как над головой пролетал, так я за ним и смотрел, смотрел, а голову-то повернуть было лень, и я её запрокидывал, запрокидывал…
***
– Давно это было, – рассказывает как-то Лариса Вадимовна, заведующая отделом Природы, – я ещё совсем молодая была, только-только в должность вступила. Собрался Ильич как-то на охоту в Три Протоки и меня с собой взял, мол природу посмотришь, отдохнёшь на свежем воз- духе и мне заодно поможешь. Осваивай профессию краеведа!
Добрались до места. Ильич и говорит:
– Ты, Лариса, здесь посиди в тенёчке, а я пробегусь по округе.
И ушёл…
Сижу это я в тенёчке под деревом, травку, цветочки разглядываю, а вокруг птички щебечут, кузнечики скачут… Красота!
Тут Ильич из кустов вылез, бросил мне какого-то воробья под ноги и опять исчез.
Взяла я птичку в руки, а она махонькая такая, пушистая… И такая меня тоска одолела, так жалко стало птичку. Взяла я её и похоронила.
Выкопала ямку, положила воробушка, закопала и на могильном холмике крестик из веточек соорудила.
Возвращается Ильич:
– А птичка где?
Я ему на холмик с крестиком глазами показываю – мол, извините,
Владимир Ильич, так получилось… А у самой слёзы на глаза уже наворачиваются – сейчас, как начнёт орать, ногами топать!
Ильич насупился, молча повернулся и зашагал в сторону города.
Больше он меня никогда на охоту не брал…
Слышал я уже когда-то давно эту историю от самого Ильича, но, честно говоря, как-то не поверил ему. Мало ли что Ильич расскажет… не всему же верить…
***
Сварил как-то Ильич на работе супчик и пригласил музейных мужиков на обед. Пришли все: Вова Никонов (по прозвищу Беня), дядя Слава Плахов (археолог), Вова Бобу (музейный художник), Юра Давыдов (Григорич), Коля Кулешов (реставратор) и фотограф музея Вова Шевелёв. Сидим, едим, нахваливаем.
– Ильич, что-то я не пойму, – спрашивает Григорич, – это курица или индюшка?
Ильич ест и молчит.
– А я вот сейчас косточку обглодаю, – предложил Беня, – и посмотрим из чего супчик.
Зачерпнул большой ложкой что-то овальное с зубами и в ужасе говорит:
– Ильич! Это же крыса!
– Ну, крыса. И что с того? – пробурчал Ильич и дальше ест.
Все побросали ложки, а Беня, как самый любопытный, побежал в туалет пугать унитаз.
– Да, шучу, шучу я! – засмеялся Ильич. – Ну, какая же это крыса? У крысы мясо тёмное… Это же броненосец! Деликатес! У Брема даже рецепт есть в книге, как готовить...
И показывает книгу.
Все успокоились и опять взялись за ложки.
– Ильич, а ты где это броненосца-то взял? – спрашивает Шевелёв. – Они же у нас вроде не водятся.
– В лепрозории… Их в Перу специально закупают для опытов… За валюту, между прочим. Только броненосцы болеют лепрой из всех животных, не считая человека. Им прививают вирус лепры и изучают ход болезни…
Все опять побросали ложки. Ещё двое побежали в сторону туалета.
– Да, шучу я, – сказал Ильич, – шучу. Этот не привитый был. Стал бы я жрать прокажённого! Он сам сдох… ещё в самолёте… от чумки, кажется…
***
А вот одна из самых старых историй!
Прикупил Ильич как-то по случаю обезьянку (зелёную мартышку).
Обезьяну звали Джонни. Джонни был уже не молод и довольно агрессивен.
Было лето, и Ильич решил – пускай живёт пока во дворе в собачьей будке (к тому времени как раз издох очередной Бобик). Будку водрузили на забор, обезьяну посадили на цепь и повесили табличку «Джонни любит пиво».
Заходишь во двор – на заборе висит собачья конура, и обезьяна по забору скачет. Народ валом повалил смотреть на чуду заморскую. Каждый приносил с собой, что ни будь: кто яблоко, кто грушу, кто конфеты, а кто и пиво. Ну, а где пиво, там и водка. И начал Джонни понемногу спиваться. С похмелья бывал очень буйным и даже, как-то раз, покусал соседа, за то, что тот подразнил его пивом, но похмелиться не налил.
И всё ему сходило с рук… до поры, до времени.
Возвращается как-то Ильич с работы, а возле его дома стоит участковый милиционер – рубашка порвана, один погон болтается вдоль рукава… и без фуражки. Стоит и, задрав голову, смотрит наверх, а на столбе сидит наш Джонни и зубами дерёт милицейскую фуражку.
Завидев Ильича, участковый буквально в нескольких словах объяснил ему, что он думает об этой обезьяне и о её хозяине.
Завидев Ильича, Джонни спустился вниз, брезгливо швырнул под ноги жадному милиционеру останки фуражки и гордо подставил Ильичу под руку своё розовенькое пузико: Чеши!!!
Ильич машинально почесал ему брюшко и Джонни умчался к себе в будку с победным рёвом.
После недолгих препираний Ильич добросовестно оплатил участковому за порванную рубашку, фуражку, погоны и поруганную честь.
А Джонни, к сожалению, пришлось пристрелить – стал опасен для общества, спился, а ЛТП для обезьян у нас ещё не придумали.
И напоследок ещё одна история, которую Ильич особо часто любил рассказывать всем друзьям и знакомым… правда она не про охоту... но очень жизненная!
***
Любил Ильич искусство в любых его проявлениях. Всегда к нему тяготел… А началось все с одного забавного случая…
Давно это было. Борода еще не росла. Задумал Ильич как-то гипсовую маску с себя снять, да не посмертную, а прижизненную, так сказать, что бы на себя со стороны посмотреть.
Выбрал ночку потемнее, когда все уже спали, и уединился один в коридорчике. Взял тазик поглубже, намазал лицо и волосы вазелином, развел гипс пожиже и добавил в него клею для прочности. Воткнул в нос две трубочки, чтобы дышать, нырнул головой в таз и залил себя гипсом.
Постоял так минут 5-7, потыкал пальцем в таз – подвстал уже гипс, теплеть начал. Но для пущей прочности еще минут 15 подождал. А гипс уже горячий стал и мордочку начало жечь. «Пора, наверное»… – подумал Ильич и попытался извлечь свою голову из тазика. Но не тут-то было – видно слишком глубоко нырнул и закусило в гипсе подбородок и скулы, да и на макушке, видать, волосы вгипсовались.
…И следующая попытка не принесла желаемого результата – видно и вправду искусство требует жертв. Подергался, подергался – да ничего не выходит. Только трубочки из носа выскочили (глубже надо было вставлять). Дышать нечем, а тут еще и гипс лицо жжет.
Бегает Ильич по коридорчику с тазом на роже и шандарахается обо все углы – пытается гипс разбить. Насилу кое-как-таки разбил свою, чуть не посмертную маску. А тут и домочадцы на стук сбежались…
…А посреди комнаты стоит Ильич… Лицо – не лицо, рожа – не рожа – сплошной синяк, а под ногами у него валяется мятый таз да груда колотого гипса.
Вот так бывает в жизни-то.
***
Уговорили как-то Коля Кулешов и Вова Шевелёв Ильича свозить их на Баскунчак, уж очень им захотелось посмотреть «Студенческую» пещеру – наслушались баек старого аксакала.
Закупили продуктов, фонариков, батареек, свечек и поехали… и брата моего Илью с собой взяли… Приехали, спустились в пещеру, разбили лагерь под землей, в так называемом «спальном зале» – на улице-то зима была, холодно, 23 февраля все таки. Перекусили быстренько, и повел их Ильич подземными тропами показывать красоту неземную, а пещера-то длинная, общая протяженность всех ходов почти полтора километра, вот по дороге одного-то и потеряли… да ни кого-нибудь, а как обычно Вову Шевелёва. Разинул где-то варежку, отстал от гида и приблудился малость, а поди ж ты вспомни где, когда и кто его последним видел…
Делать нечего – пошли искать… не бросишь же, жалко, одичает.
Долго бродили по всем закоулкам, под каждый камень заглядывали, в каждой щели щупали… Вдруг слышат из-за поворота какой-то стон… жалостливый такой… Заглядывают за угол, а там Вовочка, весь грязный как чушка, стоит на четвереньках и в какую-то дырку в стене, в которую и кулак-то не пролезет, зовет с подвыванием: «Ше-е-е-ф! Ше-е-е-ф! Спаси меня! У меня свои жизненные планы! Забери меня от-сю-до-ва-а-а-а…».
Коля подошел к нему сзади, потрепал по плечу и говорит:
– Вова, пошли.
– Отстань! – отмахнулся от него Вова и опять приник к дырке. – Ше-е-е-ф! Ше-е-е-ф!
Когда же до него дошло, что он спасен, и он немного успокоился, то начал Ильичу жаловаться:
– Свечка потухла, спичек нет, фонарик потерял, темно… нащупал какую-то дырку, а пролезть не могу… А вдруг бы меня завалило здесь? Как бы вы меня тогда нашли?
– А мы бы и искать не стали, – успокоил его Ильич, – чё искать-то, если завалит… Гипс падает пластом, а пласт здесь над головой метров тридцать будет. Знаешь сколько это миллионов тонн?!
Все дружно заржали, а Коля громче всех. Да только вот почему-то именно Коля на этом решил прекратить эксперименты со спелеологией – видать всё-таки впечатлил его Ильичёвский чёрный юмор. А Шевелёву впрок не пошло – он потом ещё лет 15 пролазил по пещерам…
Вот так вот… а Илья так и вообще до сих пор там практически живет…
На фото: Ильич и белуга, 1990-е.
«Астраханская краеведческая коллекция»
© Астраханское отделение Русского географического общества
© М.В. Головачёв
© Издатель Сорокин Роман Васильевич
Фото: «Астраханская краеведческая коллекция»
